Его рука была мягкой и теплой и совсем не походила на сотканную из дыма. Вдруг она почувствовала, как молния проходит через нее, как ее душа вырывается из тела. В глазах у нее появился белый свет, который ослеплял, а мгновением позже Ванесса ощутила, как ее сознание раскрылось, развернулось до гигантских масштабов, и как его что-то касается. А потом ослепительный свет пропал, и она оказалась одна посреди гигантского океана. Он раскинулся под ней, над ней и перед ней, со всех сторон, бурлил и выл, рокотал от силы, той чистой энергии, из которой состоял. Больше всего это было похоже на океан огня, который был жидкостью, и его ворочал изнутри, снаружи и отовсюду мощнейший ветер. Это была стихия, непохожая ни на одну другую, само воплощение величия, могущества, силы. Стихия всех стихий. Квинтэссенция. Пятая эссенция, пятая стихия, способная раздавить хрупкий материальный мир. И теперь Ванесса была связана с этим океаном какой-то незримой связью, а океан был связан с ней.
Мощь, которая ей открылась, пьянила, возбуждала, взрывалась в ее мозгу огнями счастья.
Видение длилось всего мгновение, и это мгновение показалось Ванессе минутой, растянутой на час. А затем прошло. Исчез и белый свет перед глазами. Ванесса снова оказалась в каюте, моргнула, не сразу поняв, где находится. Она оглядела каюту и увидела, что Бессмертного больше нет рядом. И только потом, оглядев каждый уголок со своего места, она крепче сжала пальцы и ощутила, что ее руки заняты чем-то твердым и тяжелым.
В каюте было пусто. Не было ни Бессмертного, ни кого-либо из людей, кроме девушки. В руках у нее был толстый черный фолиант с посеребренными по краям страницами.
Снаружи волны лизали борта корабля.
В кабинете магистра было тепло, солнце начинало клониться к горизонту, и его лучи через открытое окно окрашивали комнату приятным оранжевым светом. Окно располагалось совсем низко над широкой крышей с черепичной кровлей, так что магистр Левиан Братт не видел половину обещанного ему когда-то давно вида «на двор и город» из своей башенки. Вернее, внутреннего двора Университета он действительно не видел, а вот город представал перед ним во всей своей красе, причем практически целиком, вплоть до внешних крепостных стен. Кабинет Левиана располагался в самом конце юго-западного крыла здания Университета. Вид из второго окна, смотревшего на юг, открывался на освежавшую жаркий день аллею с березами, по которой часто прогуливались определенные круги студентов и влюбленные, а западное окно кабинета показывало богатейший район города. Сейчас Левиан Братт пил чай, разбавленный элем, и смотрел на рыжего кота, задремавшего на горячей черепице снаружи. День был хорошим. Мало что могло испортить день пожилому магистру, а любимый напиток из чая с элем только усиливал ощущение рая на земле. Этот напиток многим казался на редкость противным, однако Левиану он нравился, и старец часто пил свой напиток на собраниях, во дворе Университета, даже во время лекций. На это закрывал глаза Директорат. В конце концов, если ты выдающийся человек в своей области, тебе простительны кое-какие странности. В определенных рамках.
Все стены кабинета были заставлены шкафами с книгами, свитками и рулонами бумаги — магистр был библиофилом, к тому же, большую часть дня занимался бумажной работой. Потом, закончив, любил почитать и только потом шел в свои покои, где обычно засыпал за какой-нибудь спокойной и не самой умной книгой, призванной снимать накопившееся за день напряжение. Отдельное место в кабинете занимал большой стол полторы сажени в длину и три четверти в ширину. На столе покоились несколько указов об отчислении, несколько — о зачислении, но последние были старыми и лежали там только потому, что Левиану нравилось на них смотреть. Двое поступивших за последние четыре года. Довольно много, если учесть специализацию факультета. Еще один маленький квадратный столик со стулом стоял у западного окна, за ним Левиан Братт писал деловые и личные письма. Картину кабинета довершал сам Левиан: пожилой мужчина шестидесяти восьми лет, морщинистый и седой, но все еще красивый и не утративший блеск ясного ума в глазах. Когда он не пил чай и не читал, то постоянно что-то бормотал себе под нос и то и дело прерывал бормотание, чтобы начать напевать какую-то мелодию или песню, которую, вероятно, барды часто исполняли в публичных местах во времена его молодости. Голос Братта был старческим, но не мерзким и не брюзжащим. Его так и подмывало назвать «дедушкой», что и делала половина Университета, как студенты, так и преподаватели. Левиан не обижался. Дожить до старости считалось удачей и признаком заботы о своем здоровье, и только дурак видит в слове «дедушка» насмешку, так он считал. Довольно улыбаясь, он не отвлекался ни на что и пил чай с элем. Ничто не предвещало беды.
