— Потерпи, маленькая, потерпи, — рву свою рубашку на ленты, смачиваю кусок остатками виски из фляжки, которую нашел на берегу. Прижимаю к ране, Марина дергается, потому что больно ей. Мне и самому больно. Обнимаю ее крепче, шепчу на ухо нежные слова, когда она успокаивается, ногу бинтую разорванной рубашкой. Снимаю остатки мокрого платья и заворачиваю мою девочку в одеяло. Она дрожит вся, а лоб горячий. У нее температура, и это мне очень не нравится.
Достаю термос с теплым чаем, спасибо этим дебилам, что оставили. Наливаю в пластиковую кружку, добавляю туда остатки виски и подношу к ее губам. Она открывает глаза:
— Амин?
— Да, маленькая. Это я, я вернулся. Все хорошо будет. Помощь уже в пути. Попей пока, — прижимаю кружку к ее губам, она делает несколько глотков и снова обессилено роняет голову мне на грудь.
— Все хорошо будет, Мариша.
— Я не Мариша.
— Мариша, Мариша. Вот когда поправишься, станешь опять Марго. А сейчас будешь Маришей.
— Я тебе челюсть сверну, — обещает она, на что я слабо улыбаюсь.
— Свернешь. Обязательно. Угрожаешь, это уже хорошо, — прижимаю ее крепче, целую в волосы. — Я люблю тебя, Мариша. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Я не отпущу тебя, — прижимаю ее крепче, просто дышу ею. Потом спрашиваю, скорее у себя, потому что она едва ли ответит:
— Ты ведь тоже любила меня, я знаю. Неужели забыла? Неужели не чувствуешь больше ничего? Скажи?
Она молчит долго, потом говорит:
— Не забыла. Ненавидеть хотела и не смогла.
— Любишь еще? — шепчу ей в ухо.
Не надеюсь получить ответ. Но вдруг слышу ее хриплое:
— Люблю…
От одного этого слова взрывается что-то внутри, что-то теплое, какая-то робкая надежда, какой-то лучик света, который озаряет тьму в душе.
— Значит еще не все потеряно. Значит, вместе справимся. И девочку нашу найдем!
— Я не умею вместе…, - смотрю в глаза ее зеленые и снова тону. Понимаю, что сейчас, в этом тусклом свете фонаря, вижу ее настоящую, слабую, ранимую. Она сняла свои барьеры, подпустила ближе. И это очень ценно.
— Мы сможем. Ты привыкла одна со всем бороться, одна с болью справляться и невзгодами. Ты сильная. Но вместе мы сильнее будем. Не закрывайся от меня! Не прячь свою боль, — беру ее лицо в ладони, сморю в глаза, проговариваю каждое слово так, чтобы она не просто услышала — почувствовала. — Отдай ее мне. Я на это право имею. Меня не было рядом, когда тебе плохо было, но вернуть уже ничего нельзя. Не закрывайся от меня сейчас, позволь помочь. Отдай половину своей боли, поделись! Вместе легче будет. Поверь, — ее глаза сейчас другие, открытые, родные. На них слезы, которых я еще ни разу у нее не видел. Из уголка глаза катится первая скупая слеза. Вытираю ее пальцами, — отдай свою боль мне! Пожалуйста. Я так хочу! Побудь немного слабой.
Она всхлипывает тяжело, слезы текут уже ручьем. Я буквально чувствую, как ломаются последние ее барьеры вместе с этими редкими всхлипываниями, как она проигрывает войну с самой собой, а потом отпускает себя и срывается в бешеные рыдания. Я тоже чувствую на щеках соленую влагу. Обнимаю ее крепче, не просто прижимаю. ДУшу ее прижимаю к своей. Чувствую ее боль, чувствую ее слезы. Они разъедают изнутри, рвут что-то, но и исцеляют одновременно. Нам обоим это нужно. Это не просто слезы, я верю, что они разрушают недоверие, которое было между нами. Они целебные, спаивающие нас в одно целое, делающие слабыми и бесконечно сильными одновременно.
В этом тусклом свете фонаря в стенах каменной пещеры мы сейчас как будто в своем мире, где нет никого больше. Где есть только мы, наша общая боль и общие слезы. Долго мы сидим так, долго Мариша бьется в рыданиях, а я успокаиваю, шепчу на ухо нежные слова.
Потом она затихает. Не хочу тревожить ее, но мне нужно не пропустить катер. Прошло достаточно времени. Поэтому я несу Марину ближе к выходу, усаживаю ее, а сам выхожу наружу.
Начинает светать. На улице уже не та кромешная тьма. Небо светлеет. Через минут десять ожидания я вижу подходящий к берегу катер. Подойдя к берегу, вижу яркий синий фонарь. Алекс. Приплыл. Значит, мы спасены.
