Чувство моря [litres] полностью

Антон Рекис рассказал, что несколько лет бедствовал. Как, каким образом и что он делал, бедствуя, он не уточнил. Потом умерла его мама. Старенькая мама-пенсионерка. Потом умерла его собака. Любимая собака дворняга. И потом он еще года два бедствовал, пока не решился продать соседке свою трехкомнатную квартиру. А себе купил двухкомнатную. На разницу, которую удалось получить от обмена, он сейчас и живет. Еще он сказал, что в новой квартире у него из мебели только люстра, диван-книжка и сантехника. Видимо, после этого ему наскучило сообщать о своих бедствиях, он поспешно переменил тему разговора. Напомнил, что у меня скоро день рождения. Сообщил, что неделя перед днем рождения – тяжелая, так происходит из-за планет.

Он говорил, а я молчала. Это был монолог человека, который хотел высказаться, сообщить о себе. Хоть как-то кому-то напомнить, что он все еще существует, что он есть в этом мире.

Потом он заявил следующее: «Не помню к чему, но я хотел обязательно сказать, что ты лучше меня соображаешь. И лучше меня осведомлена обо всем происходящем. Я очень хотел сказать тебе эту фразу. Но теперь не помню, к чему именно».

Он говорил, а я молчала. Потом он спросил: «Вы с ним все еще вместе?» Я кивнула головой и промычала в трубку: «Угу». Я соврала. Мне показалось, что так нужно сделать. От этого мне стало больно. Я вся в одно мгновение превратилась в кулак боли. Он помолчал. Продиктовал свой адрес электронной почты. Предложил хоть иногда переписываться.

Вообще, в жизни он смешной, несуразный. Бывший математик. Из тех, кто вечно страдает навязчивыми идеями. Из тех, у кого идеи и лишние знания разрастаются в голове сначала в ласточкины гнезда, а потом в целые замки, от тяжести которых невозможно жить. Становится мутно и неясно. Становится невыносимо. Еще мне раньше казалось, что он страшно одинок. Что большую часть жизни он блуждает один в густом, непроглядном тумане.

Я царапала под диктовку адрес его электронной почты. Совершенно уверенная в том, что никогда не стану ему писать. Так или иначе, это был странный звонок из прошлого, из непроглядного тумана, из одиночества, из затерянной где-то в городе телефонной будки. Это был звонок человека, придавленного грузом разросшихся у него в голове сложных мыслей, непригодных для существования идей. Он не поразил меня историей о том, что «все отлично» иногда случается. От его звонка целый день было грустно. И еще больно, от своей неожиданной, ненужной лжи.