Чувство моря [litres] полностью

Как-то вечером, истязаемый слабостью, капитан неожиданно вспомнил, что на одной из полок в гараже пылится никогда не использованный столик для пикников. Легкий складной столик, а еще – три новеньких шезлонга, купленные в надежде, что однажды удастся помолчать с женой и сыном на берегу, возле какого-нибудь незнакомого утеса, поросшего соснами. Капитан с тоской думал о том, что эти беспечные отпускные игрушки на самом деле всегда покупаются для одного счастливого дня, для кратковременного и случайного удовольствия, которое приходится ловить, которое надо успеть украсть у череды загнанных лет. Дачные гамаки, легкомысленные садовые столики, разноцветные пластмассовые кресла, пестрые зонтики от солнца, новенькие шезлонги, надувные бассейны кратковременного и случайного счастья теперь казались ему несбыточными, утраченными приметами прожитой жизни, в которую он уже никогда не надеялся вернуться.

Потом было утро, неуловимо мерцающее сизым, похожее на голубя, который на мгновение задержался на карнизе, но вот-вот сорвется и улетит. Лида не отозвалась, не прибежала на нетерпеливый зов. Видимо, было слишком рано, она отлучилась в аптеку или, надеясь немного отвлечься, вышла поковыряться в своем цветнике. Капитан на всякий случай еще несколько раз позвал ее, выдохнув себя без остатка в эти капризные крики. Обессиленно откинувшись на подушки, он еле-еле заглатывал воздух. С раздражением признал, что в груди больше нет ни зернышка, ни ростка, ни мельчайшего заряда будущего. Кажется, в это пасмурное утро все его существо было израсходовано, истрачено, исчерпано, и теперь он окончательно превратился в прошедшие дни. Отдышавшись, капитан все же уговорил себя подняться. Медленно двинулся в сторону кухни, мутным взъерошенным призраком в растянутой майке и мятых серых кальсонах, ощущающим под ногами палубу корабля, угодившего в шторм. Пошатываясь, кое-как пробирался по полутемному коридору. Унизительно хватался одной рукой за стену, а другой придерживал ребра, под которыми, привычно ввинчиваясь, саднила не отпускающая ни на миг боль. Он уже давно не прислушивался к внутренностям, опасаясь обнаружить слишком явный обратный отсчет злосчастной глубоководной мины, которая таилась в центре живота, наполняла его тело и дни нарастающей свинцовой тяжестью, а иногда срывалась с места, принималась бродить кругами, пускалась в пляс, усиливая слабость, растравливая лихорадку.

Сумеречный, сбивчивый путь по коридору казался бесконечным, истязающим, как в маленьком заунывном аду. Признав себя завершившимся, капитан отстраненно умывался, точнее, расплескивал воду хрустальными колючими каплями по небритому лицу. Ни о чем не хотелось раздумывать. Ничего не хотелось подмечать. Только вслушиваться в назойливую тишину дня, отделившегося, отдалившегося, совсем чужого, к которому он непричастен.

На правой щеке от уха до уголка рта так и не расправились две глубокие складки от подушки. Неухоженные усы торчали клоками. Белки глаз казались почти желтыми. В правом лопнувший сосудик растекся алым извилистым руслом крошечной реки. Капитан поскорее спрятал взгляд в струе воды, рассыпающейся в ладонях бесцветным ледяным веером.

Дом за его спиной затих в теплом угодливом безразличии. Дребезжал обжитой, запыленной, заученной наизусть тишиной, будто опасаясь проболтаться и нечаянно подкинуть намек, что же делать дальше. Любые помещения, в которых он теперь находится, слишком быстро затягивались характерной наваристой духотой, спокойствием неизвестности и напоминали ему больницу. Чтобы не думать об этом, капитан принялся отчаянно перебирать имена ураганов, пережитых на «Медном» вместе со всей командой. Ледяная струя воды шумно рассыпалась в его пальцах на мелкие капли, а он вспоминал свои главные шторма, один за другим, в которые всматривался сотни раз, но так и не сумел разгадать их суть, их предназначение. В молодости его раздражало, что разбушевавшемуся морю пытаются подбирать одухотворенные сравнения, уподобляя смятенному человеку, бешеному зверю или беснующейся птице. Он до сих пор не был уверен, надо ли искать поэтические образы для черных штормовых волн, разбивающихся вдребезги о волнорезы. Ведь волны и есть волны – обезумевшая вода, перемешанная с бешеным ветром.