Чувство моря [litres] полностью

Раньше капитан часто приходил на вершину Сварливой скалы с Лидой. Она завороженно следила, как меняет краски закатное небо. Она думала о том, что иногда море как будто собрано из картин, ведь некоторые вещи мы готовы воспринимать, сначала хорошенько всмотревшись в их портреты и музейные копии. В такие дни обширность моря дарила Лиде опору и ощущение возможности. Ее взгляд распахивался, смягчался и начинал сиять перламутровым светом. Капитан стоял рядом с ней и щупал ветер ладонью, удостоверившись, что над крутым обрывом, над предвечерним морем, ветер на ощупь шершавый и колючий, как грубая мешковина, как подмокшая и подмерзшая шерстяная юбка. В пасмурные дни, погладив стаю ветров-предвестников, капитан узнавал, что на ощупь они царапающие, сплетенные из толстых ледяных нитей, будто старинные гобелены с изображением сцен охоты и битв. Именно здесь он узнал, что море умеет слушать и смотреть сквозь мысли. А еще – что море учит понимать и отпускать, ведь с ним не говоришь, а чувствуешь шум, запах, пространство. Когда темнело, в соседней бухте на геологической станции вспыхивал прожектор, пронзающий сумрак мутным льняным светом. С его помощью сотрудники станции пересчитывали пролетающих в темноте сов. А еще вели наблюдение за серыми цаплями, неожиданно появившимися в окрестностях. В последние дни капитан казался себе безмолвной и безрукой, навсегда покорившейся старухой-скалой, в затылок которой вкопали скамейки и громоздкие железные поручни.

Под предлогом прописанных доктором Ривкиным оздоровительных прогулок, которые поначалу так поддерживала Лида, он теперь наведывался к морю почти каждый день. Преодолевая атаки лихорадки, перебарывая свое нарастающее исчезновение и утрачивание, по пути он подбадривал себя хитроватыми уловками, изобретал маленькие награды за упорство и кое-как ковылял мимо приморских вилл, ржавых прибрежных пакгаузов, судоремонтных мастерских, портовых складов, пустырей и заколоченных до лета рыбацких бараков.

Поначалу казалось, что местные хулиганы или тайные недоброжелатели умышленно надставили путь почти втрое. И продолжают увеличивать расстояние до моря, каждый день злорадно прибавляя дороги то тут, то там. Он всегда слабел до крайности и без следа исчезал на перекрестке возле парка. Останавливался отдышаться, унизительно вцепившись паучьими пальцами в шершавую стену костела. Ощупывал изгрызенные временем, почерневшие кирпичи. Угол здания, обращенный к центру городка, казался ему профилем женщины, совсем недавно утратившей юношеское сияние, но еще не собравшей по крупицам упорное и отчаянное обаяние зрелости. Противоположный угол непогода выщербила в профиль бородатого рабочего железной дороги, который замер, вглядываясь в даль пустых путей. Привалившись к одному из них, капитан ощущал все вокруг как палубу траулера, угодившего в шторм. На грани обморока, расплываясь, мутнея, он начинал вглядываться в сторону детского парка: как там привидение Зоя – по-прежнему снует без покоя и сна на обдуваемом ветром пустыре, так и не сумела смириться со своей окончательной невозможностью быть живой и счастливой. Выискивая признаки ее тайного присутствия, наблюдая вихри сухой листвы, танцующие над пустырем, капитан мигом забывал о своих печалях, качал головой и раздумывал, как же отвлечь Зою от ее скорби, как вызволить из бескрайнего омута траурных дум. Ему казалось, что раненую душу Зои все-таки можно отвоевать у отчаяния и одарить покоем. Он тихонько окликал: «Зоя!» Или ласково спрашивал: «Вы здесь, милая барышня?» Шепотом, чтобы никто не услышал, иногда он ласково напоминал, что она ушла из этого мира безгранично любимой, в самом зените своей жизни, не изведав убывание и гибель чувства, не познакомившись с разочарованием и предательством, не вобрав в себя старость и вселенское одиночество. В ответ ему только голуби ворковали, хохлясь на карнизе перед витражным окном костела. Тогда капитан брал себя в руки, будто крутанув через силу штурвал, он отталкивался от своей кирпичной опоры. И отправлялся дальше, к морю, по пути раздумывая о разных средствах утешения, которые могли бы вернуть изувеченной душе Зои ее свет, ее тишь. И очень скоро начисто забывал о своей болезни.