Чувство моря [litres] полностью

Последнее письмо отличалось от всех остальных. На сиреневом конверте с тремя расплывчатыми штемпелями и рядком марок, изображавших старинные автомобили, был указан обратный адрес. Капитан почувствовал, что он написан кротко. Если бы можно было писать тихо, то адрес выводили почти шепотом, не размыкая губ, чуть округлыми печатными буквами с неожиданным завитком «у». Поскорее упрятав нераспечатанный конверт в карман, он побрел к дому вдоль серого бетона рыбоконсервного комбината, по улочке утонувших в снегу приморских вилл, с наслаждением втягивая ноздрями вкусный дух жареной рыбы, которым пропахла стылая синь неба. Он забыл, что совсем недавно, истязаемый лихорадкой, перестал надеяться увидеть приморские виллы и пустынные заснеженные улочки хотя бы еще раз, напоследок. Приподняв воротник пальто, чуть сгорбившись и прибавив шагу, он шел мимо пригорка, который с некоторых пор ворчливо обзывал «памятником потерянному времени». Наметил сегодня оставить его без внимания, но все-таки вернулся, потоптался рядом около минуты, будто отдавая дань похороненному здесь неизвестному герою войны. Он вдруг почувствовал, что сегодня стоит у памятника не один. Про себя он рассказывал той, которая далеко, что весной и летом этот небольшой пригорок украшают пестрой клумбой из бархатцев, астр, петуний и колокольчиков, воссоздавая огромные часы со стрелками из белой фанеры. Возле цветочных часов любят фотографироваться молодожены, восторженные выпускницы и умиротворенные пенсионеры из окрестных пятиэтажек, наверное, предполагающие, что таким образом они чтут остановленные, превратившиеся в вечность мгновения своей жизни.

На фоне лучистых сугробов цветочные часы заменял узор из разноцветных стружек: ярко-синих, алых, желто-оранжевых. Обычно, останавливаясь возле пригорка с «памятником потерянному времени», капитан перетряхивал свои попусту потраченные дни с усердием продавца бакалейной лавки, ворчливо подсчитывающего недостачи. Теперь, после больницы, после истязавшей его лихорадки, потерянное время напоминало просыпанный разноцветный бисер, который скачет в разные стороны: пойди-ка, собери. Голубые, оранжевые, ярко-синие, бордовые бессмысленные мгновения, никак друг с другом не связанные, ничего не обещающие, цокающие по паркету беспечными слезинками стекла.

Раньше, в умиротворенные и прозрачные воскресенья, ненадолго переняв от просветлевшего неба и скользящих по нему чаек ясность и легкость, возле цветочных часов капитан любил припоминать и подмечать все, что указывает на ход времени и напоминает о его существовании. В такие дни мелкий дождь, осыпающий стекла витрин, создающий вышивку капель на ворсистой шерсти пальто, казался ему тайным работником времени. Машины, крошечные частицы огромного часового механизма, сновали туда-сюда по проспекту. Снег, косо штрихующий темный проулок, мерцал свои секунды в сияющей шевелюре фонаря. И крылатки кленов, словно намеренно просыпанные из огромной корзины над городком, трепетали перед окнами иссушенными крыльями, заполняли сквер кружением, отсчитывая минуты, обозначая безвозвратное утекание между пальцами, ускользание из-под ног еще одного октября.

Но случались редкие туманные дни, когда впавшему в задумчивость, окутанному собственным прошлым капитану казалось, что потерянного времени на самом деле не существует. Ведь бессмысленные дни, случайные часы, потраченные впустую минуты нанизываются на невидимую нитку, создавая запоминающийся и неповторимый узор жизни. Бессмысленный. И непостижимый. Да и стоит ли жалеть, если в конечном счете любая жизнь, любая любовь и любой день со всеми растраченными попусту или прожитыми со смыслом минутами – всего лишь попытка. Всего лишь случайная, слепая, брошенная наудачу попытка жизни, любви и дня.

По дороге домой он понял, где напишет ответ той, которая далеко. Это пришло вспышкой, целостной, убедительной. Отчего-то обнадеживающей, будто долгожданное решение задачи, будто разгаданный выход из тупика.

На следующее утро он облачился в выходной синий костюм в едва различимую серую полоску, как если бы собирался на долгожданное свидание или на встречу с нотариусом. Старательно погладил и надел белую рубашку. Решил обойтись без галстука, кажется, так сейчас принято у молодых. Словно боеприпасы, укладывал в карман пиджака конверт с наклеенными на него марками, гелевую ручку, очки «для близи», несколько чистых листов блокнота, зажигалку и две папиросы. Ни один кузнечик стыда не пиликал в его душе. Ни одна летучая мышь смущения не трепыхнулась в сердце. Лишь невозмутимость и спокойствие. Лишь правота и убежденность, как будто после стольких лет перерыва он снова отправлялся в плавание. Пока он запирал входную дверь на заснеженном крыльце, в виске сипели слова доктора Ривкина, обращенные к полупрозрачному, на вид совсем невесомому парню из соседней палаты, застуканному на лестничной клетке с сигаретой. Укоризненно и шутливо: «Опять нарушаете!» – «Ничего страшного, – смешливо возразил капитан окантованным инеем яблоням, – от парочки папирос еще никто не загнулся».