Чувство моря [litres] полностью

Поперек боковой улочки пугливо трусила кошка. В припаркованной неподалеку машине смеялись. На том, портовом берегу таились темные очертания кранов, будто огромные, впавшие в дрему ящеры, стерегущие тишину. Из окна пекарни раздавались приглушенные голоса. Капитан прислушался: обсуждали сообщение метеорологов, ожидающих в этом году вторжение в городок урагана. По их словам, безудержная госпожа Алевтина на днях проснулась и уже кружится где-то посреди моря, увлекая в свой яростный вихрь снежинки и хрустальные капельки дождя, безжалостно кроша хрупкую наледь, баламутя толщи волн. Сейчас она все еще там, между морем и небом, разрумяненная, разгневанная, необузданная. Предугадать невозможно, но совсем скоро она наберет силу, распалится и двинется к бухте. После двухлетней отлучки госпожа ураган обещает быть как никогда жестокой.

Метеорологи предупреждали о невиданных по силе штормах. Сиплый хозяин пекарни собирался на время урагана натянуть на витрины щиты, распустить персонал по домам и переждать несколько дней. Кто-то нерешительно возразил ему, что в прошлый раз тоже стращали штормами, предрекали проблемы с электричеством и разрушение домов, но в итоге в городке неделю лили дожди и хозяйничал шквалистый ветер. Ни одно дерево не пострадало, ни один провод не оборвало. Может быть, и выбило окна где-то в частных домах, но витрины менять не пришлось.

Подходя к дому, капитан впервые выпустил из головы весь последний год жизни и залюбовался, как вечерний городок на глазах озаряется зеленоватыми витринами, рождественскими ангелами и тусклыми вывесками, ласкающими проулки умиротворяющим светом. Вывеска парикмахерской на углу, как всегда, мигала, напоминая глаз, в который попала пылинка. Ее дрожание усиливало тишину перекрестка, соседних безлюдных улочек и соснового сквера с каменными скамейками в виде овец и улиток.

На кухне Лида, укутанная в старую ангорскую шаль, от этого похожая на нахохленную сову, шепталась с хромой старухой-соседкой, нагрянувшей под вечер измерять давление. Не доверяя показаниям своего ручного тонометра, старуха часто приходила по вечерам, до сих пор не теряя надежду выиграть соревнование со сватьей – кто окажется крепче, кто кого переживет, кто в итоге наденет черный костюм, траурную шляпку и выронит всепрощающую слезу на похоронах ненавистной родственницы, великодушно отпустив все грехи и обиды.

Видимо, Лида со старухой тоже обсуждали прогнозы метеорологов, обещающих вторжение в городок урагана. Чуть склонившись над столом, указав слезящимися бульдожьими глазами в сторону припозднившегося капитана, старуха что-то бормотала, понизив голос. В коридоре был слышен только ее шепоток, похожий на бульканье закипающего супа. Капитан на всякий случай прислушался, и кое-что ему все-таки удалось разобрать:

– …все получает? Кто же это ему так часто пишет? Ты бы узнала…

– …капитану пишут часто, – со старательным ударением на каждом слове подхватила Лида. Она произнесла это хлестко, умышленно повысив голос, чтобы он расслышал.

Капитан на всякий случай прикинулся сосредоточенным и медлительным. Он намеренно замешкался в прихожей, даже слегка перестарался: уронил с вешалки плащ, споткнулся о рядок тапочек и ботинок. Наконец, уловив спасительное шипение раздуваемой манжетки тонометра, он опомнился, выхватил письмо из внутреннего кармана пальто. И поскорее проследовал к себе в комнату.

Он хранил письма в жестяной коробке из-под печений. Под стопкой пожелтевших квитанций, телефонных счетов, забытых чеков и гарантийных талонов. На днях, почуяв отчаянное любопытство Лиды, он перепрятал коробку в дальний угол секретера, куда в последний раз заглядывали года два назад. Здесь, будто в полутемной гробнице, покоился разбитый бинокль, будильник без батарейки, наручные часы с оборванным ремешком, ручки без стержней, растрепанные кошельки, заброшенные блокноты и патефонная пластинка – нечаянно вынырнувшие из прошлого, кое-как уцелевшие в схватке со временем вещи.

Обычно он читал письма, когда Лида отлучалась в дальнюю аптеку у железнодорожной станции или убегала на заседание кружка. Проводив ее взглядом до остановки, дождавшись, когда подойдет маршрутка, заботливо проследив, как Лида влезает внутрь, капитан еще пару минут стоял навытяжку у окна. Потом, оживившись, он нетерпеливо разрывал конверт, каждый раз оставляя множество зазубрин и лохмотьев по краю. Он присаживался на диван, высвобождал письмо и читал, закинув ногу на ногу. Сдержанно хмыкал, совсем забыв, что на нем войлочные домашние тапки. Иногда он вздрагивал от вторгающихся в комнату гудков и криков с улицы. И не замечал, как дом медленно заливают сумерки, а за ними – скуповатый свет фонарей, похожий на золотую краску, осыпавшуюся с хрупких и невесомых новогодних шаров его детства.