Чувство моря [litres] полностью

Обычно внимательный к деталям, художник придирчиво всмотрелся в капитана. Подметил клетчатый зонт-трость, нечаянно затесавшийся сюда реквизит из другого, чужого фильма. Художника озадачили худоба и бледность, но особенно – эти целлофановые, усмиренные глаза. Художник как будто впервые разглядел этого человека, прочувствовал его усталым и пошатнувшимся. От неожиданности он так разволновался, что долго хлопал себя по карманам в поисках зажигалки, хотя капитан не просил прикурить. Художник понял: ему надо срочно писать портрет. Каким-то образом остановить и запечатлеть сизый трепещущий свет на лице этого человека, создать первый и единственный портрет увядания, ускользания, утрачивания. Он никогда не писал портретов и поэтому не умел подобрать слова, чтобы упросить капитана позировать. Вместо просьбы художник промолчал, растерянно улыбаясь. Он пожелал капитану доброго дня сиплым бесцветным голосом, похожим на растворитель. И потом долго смотрел вослед, запоминая, как этот человек, окутанный мелодией своей нарастающей слабости, тягостно наваливается на клетчатый зонт-трость, сбивчиво пробирается по улочке навстречу ветру.

Ковыляя по кленовой аллее приморского парка, пыхтя одышкой, стараясь думать о том, что каждый шаг приближает его к морю, капитан уловил незнакомый, тревожащий звук. Он остановился, глотнул воздуха, отер лицо ладонью. Казалось, впереди бренчат на банджо зачин веселого танца, в котором скоро закружатся случайные прохожие, приехавшие к морю велосипедисты, читающая на скамейке старушка, школьница, подставившая веснушчатое лицо солнцу, чайки и молчаливые рыбаки, стерегущие удочки вдоль берега призрачными изваяниями в синих и зеленых дождевиках.

Потом капитан вспомнил: возле заброшенного морского вокзала с нарисованными окнами года три назад умостили площадку для отдыха, окружив ее скамейками и кустами белого шиповника. Зимой и осенью людей там не встретишь, потому что повсюду орудует стая очумевших колючих ветров. Зато весной, когда по городку струится аромат гиацинтов, украшающих клумбы бульвара, каждый день кто-нибудь сидит на скамейке, подставляя лицо солнцу. Каждый день кто-нибудь благоговейно любуется дюной белого песка, предчувствуя море, которое за ней скрывается.

Посреди площадки – пустой белый флагшток. В начале лета, в честь открытия курортного сезона, на его мачте поднимают ярко-синий флаг. Полотнище трепещет и выплясывает на фоне неба неугасимым огоньком газовой горелки. Сейчас высоченный флагшток, будто устремленный в небо спиннинг, покачивается от напора вырвавшихся с моря ветров. Родившись из волн, едва оперившиеся ветерки и старые могучие ветра настойчиво устремляются в переулки. Драчливые седобородые сквозняки, леденящие саблезубые шквалы вторгаются в улочки, сквозят мимо вилл, костела и пустыря. Частенько среди этой своры находится неуловимый ветер-младенец. Отстав от своих, он весело и неугомонно хлопает по кнехту ледяными ладошками, пропахшими песком, ракушками и подгнившими водорослями. Гибкий флагшток качается и трясется на фоне неба. Кнехт из крученой проволоки отбивает по мачте бодрую чечетку. Бывают дни, когда эта погремушка привлекает слушателей. Они усаживаются на скамейки, зажмуривают глаза, замирают. И пытаются понять торопливую и упрямую музыку ветра, который веселится, злится и буянит в двух шагах от моря.

Сегодня капитан впервые прислушался к неугомонной мелодии, в которой он различил столько силы и столько жизни. Кажется, он расслышал в ней маленькую необузданную вечность. И еще подумал о том, что жизнь ограничена во времени, но иногда все же в ней случается неожиданное и кратковременное бессмертие. Ему показалось, что одно из таких бессмертий он сейчас испытал. Тогда он качнулся и побрел по аллее дальше. Не останавливаясь. Не оглядываясь на проносящиеся мимо машины и гудящую за спиной маршрутку. Не обращая внимания на одышку и унизительную, безбрежную, пожирающую слабость. Он так торопился, что взмок и не чувствовал рук. Он так упорно и отчаянно спешил, будто выход к морю и в самом деле был его единственным выходом и последним спасением.

На пустынном берегу подслеповатое небо напоминало замешенный на молоке бетон. Море накануне зимы обрело сизый, заточенный до остроты оттенок. Цветным пятном его рассекал тут – ярко-синий катер береговой охраны, там – зеленый рыбацкий траулер. Напомнив, что сегодня будний день, сладковатый выдох рыбоконсервного комбината окутал сизой дымкой широкий песчаный пляж, усыпанный ссохшимися водорослями и камешками, что расставлены прибоем в идеальном порядке, будто шашки в начале партии.

Он прислушался: море ревело диким зверем, булькало, бултыхалось, плескалось, всхлипывало. Само для себя оно было и речью, и молчанием. Он вспомнил: чтобы у моря что-нибудь найти или понять, надо выйти на берег несколько раз, нанизывая на себя истины, постепенно складывая осколки впечатлений. Он знал: когда ты один на берегу, все, с кем ты мысленно говоришь или к кому ты молчишь – рядом с тобой. Но в этот день рядом с ним на берегу не было никого.