Чувство моря [litres] полностью

Ее родители всегда были заядлыми курильщиками. В детстве Дина украдкой нюхала дым их долгих говорливых перекуров, подслушивая пропитанные табаком споры, обсуждения научных статей и газетных заметок, горчащие никотином перешептывания, сигаретно-остервенелые сценки ревности. Повзрослев и отделившись, отделавшись от родительской опеки, нюхая дым всегда и всюду, Дина обретала утраченное ощущение душноватой детской защищенности, душащей ясности, убаюкивающей домашней доброты. С того вечера в кафе, когда крошечный стеклянный кинжал проник в ее сердце, родительское тепло снова неотложно потребовалось ей. В самые отчаянные моменты она зажигала сигарету, сжимала ее в напряженно выгнутых пальцах, наблюдала тление огонька, стряхивала пепел в керамическую тарелочку из-под умершей фиалки. Никогда не касалась сигареты губами. Только вдыхала и нюхала дым. Ощущала этот умелый самообман и упивалась им, как блудный сын, не желающий возвращаться в родительский дом, не стремящийся быть великодушно прощенным. Без раскаяния и смирения, одичалой собакой побродить под родительскими окнами, украдкой втянуть из форточки аромат яблочного пирога, заполучить мгновение зеленоватой прихожей, вновь ненадолго обрести сиреневый плафон детской, превратившейся в кабинет поседевшего и прогорклого старика-отца.

Когда стены начинали нестерпимо давить, когда надо было срочно выпутаться из воспоминаний, отделаться от тщательно сплетенной в уме цепочки событий, приведшей ее в эту осень, когда следовало ускользнуть от молчащего телефона и немного забыться, Дина хватала ключи, выбегала из квартиры, поспешно спускалась на второй этаж. Там, в прохладном сумраке лестничной площадки, Дина с неторопливым усердием проверяла почтовый ящик, старательно разыскивала в ворохе пестрых буклетов счета за электричество, квитанции за междугородние звонки. На этот раз на ее великом пути утешения неожиданно возникла сестра умершей соседки. Высунула из-за железной двери белесое, будто осыпанное мукой лицо, поймала растерянную Дину за локоть, ухватила за рукав и потащила через мутный полусумрак прихожей, заваленной обувными коробками и шуршащими дождевиками. На размытой клеенке кухонного стола беспорядочно пылились баночки и банки с вареньем и медом. Беспомощно застыв посреди кухни, эта незнакомая женщина, до оторопи похожая на умершую соседку, принялась щебетать о свиных сердцах.

Дина, покорно опустившись на табурет, приготовилась долго и внимательно слушать, сколько стоят свиные сердца, в каком из ближайших магазинов их выгоднее всего покупать. Дина привыкла, что ей все что-нибудь рассказывают. Прохожие, случайные попутчики в маршрутках, продавцы обуви, женщины из очереди в «Сберкассу», дворник-таджик, взмыленный старичок на почте, недовольная остановкой эскалатора тетка с оплавленным воском лица. Понизив голос, все они искренне и жалобно изливали в Динино молчание, в опустошающую ее грусть свои исповеди и жалобы о радикулите, о запившем сыне, о вычетах из зарплаты, о внучке, которой на днях удалили гланды. Вот и сестра умершей соседки – нетерпеливо распахнула заношенную нейлоновую авоську, кое-как развязала шуршащий белый пакет и с гордостью продемонстрировала четыре свиных сердца, ухватив по два в каждую руку, растопырив цепкие белесые пальцы. Дина впервые в жизни увидела сердце так запросто, так близко. Мясистое, блестящее, похожее на перезрелый, увесистый плод. Она не удержалась, тоже взяла сердце в руку, как маленькую державу, скользкую и холодную. С мертвым сердцем на ладони Дина прикрыла глаза и замерла, чувствуя кровянистый запах мороженого мяса, ощущая холодную тяжесть мертвого органа. И затаившуюся в его глубине тишь. Тем временем женщина, все еще оглушенная, ополоумевшая после кончины сестры, сдавленно рассказывала самой себе, что попробует приучить к свиным сердцам осиротевших собак. А то на ее маленькую пенсию двух псин не прокормить. «Сухой корм в зоомагазине, оказывается, такой дорогой. А собаки эти избалованные и прожорливые, им же не скажешь, мол, кушайте поменьше. Ведь это из-за них бедная Александра Львовна пошла на тот свет плохо одетая. Она все собиралась отложить хоть немножко на смертный узел. Костюм шерстяной мечтала себе подыскать. И белую блузочку, такую, знаете, с оборками на груди, очень хотела купить на выход, а потом и туда, на покой в ней отправиться. Но постоянно находились у нее траты поважнее. Дворняжек этих своих кормила, телятину им давала, индюшкой тайком угощала в ущерб здоровью. Так и лежит она теперь в топком песке, в раскисшей глине кладбища в синем ношеном сарафанчике, в штопаных чулочках, бедная, одинокая, холодно ей там и тоскливо. Ой, не могу. А у меня ничего нет, а я вся после сына в долгах осталась. Теперь, пока с этой квартирой не решится, буду урезать, от всего отказываться. Псин приучу сначала к сердцам. Потом кашу гречневую с тушенкой попробую им давать. Вот посмотришь, одумаются они у меня. Жрать захочется, все съедят».