На днях заезжал Юн со своей электрогитарой. Развалившись в кресле, он сказал, что зимой переедет к своему парню в Норвегию. Он пил кефир, украсивший его верхнюю губу тоненькими белыми усиками, и объяснял, что настоящая любовь может быть только у людей, которые находятся на одной и той же ступеньке духовной лестницы, понимают друг друга, равны интеллектуально, а возраст, национальность и пол не имеют никакого значения. Уходя, он попросил спрятать его электрогитару до лучших времен.
И тогда моя квартирка окончательно превратилась в дом оставленных, молчащих гитар. Они лежат на шкафах, они таятся на полках кладовки. Тихие, в черных гробах, в коричневых кобурах. Они и по сей день терпеливо и хладнокровно ждут своего часа. Часа, когда любовь пройдет и на ее месте возникнет горечь и злоба. Часа, когда на месте умершей любви будет только боль и жажда мести. Или отчаяние и пустота. И тогда оставленные гитары вырвутся из своих черных гробов, из коричневых кожаных кейсов. И запоют о предчувствии новой любви. О чем-то еще бесформенном, еще необъяснимом. О том, что маячит далеко-далеко, отдаваясь в артериях, согревая теплом. О пока смутном, но волнующем, как скорая весна, как предстоящая поездка к морю. Об этом призраке, который вечно маячит где-то там и потом. Возможно, эта песня оставленных гитар будет лучшим, что есть в мире. Лучшим из того, что можно рассказать о любви.
Море зоветВ моем доме живет большая белая раковина, курортный сувенир. Обычно она лежит на полке, среди книг. Ее нетрудно представить среди морских звезд, значков, памятных футболок где-нибудь на набережной, когда по берегу безостановочно струится разморенная солнцем толпа, а постукивание вьетнамок и голоса торговок создают усыпляющую курортную песнь.
На самом деле моя большая белая раковина – телефонная трубка. Стоит приложить ее к уху, сквозь помехи линии, щелчки, гудки и выкрики чужих разговоров на том конце провода отчетливо слышится голос моря. Издалека, из низины, окутанной сумерками, оно шепчет тихий призыв на языке ветра и волн.