Но она уже различимо слышала мягкий шорох листвы под сильными тяжелыми лапами, уже видела проблеск желтых глаз, пристально следящих за ней. Вот среди полуголых ветвей мелькнуло что-то темно-серое, и зверь, огромный и худой, показался на прогалине. Боясь дышать, Мстиша не могла отвести от него взгляда.
– Нет, нет, нет! – словно молитву, зашептала она и принялась яростно извиваться, силясь освободиться от пут. Но веревки не поддавались, а волк продолжал медленно надвигаться на нее, будто понимал, что его жертве не сбежать и спешить некуда. – Ты обещал, обещал! – плача, повторяла Мстислава, глядя в горящие голодом, бесстрастные и оттого еще более пугающие глаза неумолимо приближающегося зверя. – Ратмир! – не выдержав, закричала она.
И в этот миг волк прыгнул.
Леденящий душу, полный отчаяния голос Незваны разорвал тишину, когда Ратмир, пробравшись через заросли, наконец выехал на укромную полянку. Он успел заметить серую тень, метнувшуюся к дереву, на которую с неба тут же обрушилась другая – маленькая и яростная.
– Мстиша!!! – закричал Ратмир, увидев привязанную к дереву девушку.
Одновременно с его словами из давно натянутого лука вылетела стрела. Полная смертоносной силы, она угодила волку прямо в грудь, заставляя того замертво повалиться на землю. С тех пор как они ступили на эту тропу и Ратмир почувствовал до боли знакомый запах зверя, он знал,
– Мстишенька!
Подбежав к ней, он осторожно поднял ее поникшую голову. Изможденная и иссиня-бледная, на него смотрела Мстислава. Его Мстислава. По щеке тонко струилась кровь – должно быть, зверю все-таки удалось зацепить ее.
– Ратмир… – прошептала она, и от звука чуть хрипловатого, но по-прежнему серебристого голоса по телу пробежали мурашки.
Он торопливо достал нож и быстро разрезал веревки, принимая в объятия повалившуюся на него обессиленную Мстиславу. Ее ледяное, негнущееся тело прикрывала лишь Незванина рубаха, превратившаяся в лохмотья. Сорвав с себя плащ и бережно укутав жену, Ратмир забрался в седло и прижал ее к себе как бесценное сокровище. Он уже собирался тронуться с места, когда Мстиша приоткрыла сомкнутые веки. В небесно-голубых глазах плескалась тревога.
– Ты… – Ее посиневшие губы не слушались. – Ты убил его?
– Да, родная, не тревожься. – Обернувшись через плечо, он бросил взгляд на издохшего зверя: на серый растрепанный мех мирно опускались снежинки. – Он больше не причинит тебе вреда.
– Но ведь… – Брови Мстиславы горестно изогнулись, а глаза наполнились слезами. – Колдун сказал, что… – Она рвано выдохнула. – Теперь ты…
– Да, – просто согласился Ратмир и нежно погладил ее по щеке. – Теперь я снова стану оборотнем.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Он должен был столько сказать ей, но слова не шли. Пока не шли.
– Ты ведь будешь любить меня и таким? – наконец заставил себя слабо улыбнуться Ратмир.
Мстишины глаза расширились, будто она не верила своим ушам. Будто, даже в шутку усомнившись в ней, он сказал что-то святотатственное, и вместо ответа она со всей силы прильнула к нему. Ратмир крепче прижал Мстиславу к себе и тронул коня.
– Домой, – негромко сказал он и почувствовал, как глубоко и облегченно вздохнула Мстиша у него на груди.
Они медленно ехали по тихому, поседевшему за одно утро лесу, а над ними, гордо раскинув крылья, точно стяг реял Бердяй.
Поленья весело потрескивали в очаге, и Мстиша придвинулась чуть ближе к огню. В эту долгую осеннюю ночь, что, как говаривала Стояна, ехала на двенадцати подводах, особенно хотелось света и тепла. Вспомнив старую няню, она улыбнулась: та должна была прибыть в Зазимье сразу, как окончательно установится зимняя дорога. Мстиславе не терпелось повидаться с няней, но она успокаивала себя тем, что Стояна задержится с ними надолго: ее помощь совсем скоро понадобится Векше.
Мстиша опустила глаза на вязание на своих коленях – ее вклад в приданое для младенца. Спицы, что смастерил Шуляк, остались в его избушке, но Ратмир вырезал ей новые, еще краше старых, и одеяльце выходило справным и теплым.
Княжна перевела задумчивый взгляд на очаг. Тот самый, в котором год назад она едва не сгубила их с Ратмиром жизни. Но Мстиша смотрела спокойно, и в ее душе больше не жила тревога. Она чувствовала, что сполна искупила свою вину.
