Конюхов тоже уезжает – не только из Солги, а и вообще из Архангельской области. Его жена давно подбивала перебраться на ПМЖ в среднюю полосу – кажется, в Курскую область, – но он не хотел бросать ребят в детском доме. А сейчас Светлана Антоновна помогла ему получить какую-то субсидию, которая выдается тем, кто выезжает из районов Крайнего Севера. Правда, не похоже, что этот переезд его радует.
Я спросила у Туранской, нашла ли она работу для себя. Она сказала, что нет, что пойдет на пенсию. Не представляю ее пенсионеркой. Она не сможет без работы! Обидно, что ее знания, ее опыт, ее энтузиазм окажутся невостребованными.
Ребята всё еще в панике. Их можно понять – чужаков в детских домах редко встречают с распростертыми объятиями. Хотя младшие это еще не осознали. Они и ревут-то сейчас потому, что это делают старшие.
Вчера у нас впервые за много лет зафиксирован случай побега. Славка Сутягин (ему всего-то десять!) пытался удрать домой – в Коношу. Там у него мать. Два года назад ее лишили материнства – за пьянку. В Солгу она приезжала несколько раз – обещала Славке закодироваться и забрать его домой. Сможет ли она приезжать в Архангельск? Вряд ли. Славку сняли с поезда в Кулое.
Не представляю, что будет с Артемкой на новом месте. Он только-только оттаял, к Солге стал привыкать. Найдется ли там кто-то, кто захочет его понять и полюбить? Я заметила, что он быстро утомляется. Другие ребята могут целый день носиться как угорелые, а он к вечеру выдыхается и всё больше сидит с книжкой на крылечке. Я даже к нашей врачихе подходила. Она отмахнулась – комиссию при приемке в детский дом он проходил, а что еще она может сделать?
Туранская пыталась добиться, чтобы наших ребят перевели куда-нибудь всех вместе – так им было бы проще, они держались бы друг за друга. Конечно, это не получилось – их распихают кого куда.
Я уже в поезде – еду в Архангельск на защиту диплома. Светлана Антоновна и Артемка провожали меня до самой станции. Темка всё спрашивал, приеду ли я к нему в новый детский дом. Кажется, для него это важно.
Я махала им рукой из окна вагона, а они стояли на перроне – такие маленькие и грустные. Темка плакал, конечно, а Императрица пыталась улыбаться.
Дипломную работу я защитила на «хорошо». Моя научная руководительница сказала, что, может быть, мне бы поставили и «отлично», если бы я соизволила придти на защиту не в свитере и джинсах, а в чем-нибудь поприличнее. Я подарила ей коробку конфет.
Соня тоже заявила, что хотя бы на вручение дипломов я должна пойти в платье. Неужели она думает, что я буду тратить тысячи две, а то и три, на то, чтобы купить какую-то тряпку? И вообще – это не ее дело. Сама она уже нарядом обзавелась – розовым платьишком с обнаженной спиной, облегающим настолько, что оно больше похоже на нижнее белье. Я посоветовала ей надеть это платье и подойти к зеркалу. Она обиделась. Она вообще сейчас нервная. Она надеялась, что ее парень (с городской пропиской, разумеется) сделает ей предложение после защиты диплома – пока она еще не купила билет домой. Теперь ее надежды связаны с выпускным. Хотя никаких предпосылок к такому серьезному шагу с его стороны я не замечала. На всякий случай я ей рекомендовала билетом в Няндому всё-таки обзавестись.
Вчера позвонил Илья. Я обрадовалась, стала спрашивать, как идут его депутатские дела, а он сказал, что нам нужно поговорить не по телефону. Я даже напряглась – подумала, что он на что-то личное намекает. Конечно, нет. Дура я, правда?
Но повод для разговора был серьезный. Помнишь, я говорила тебе, что он направлял запрос в областное министерство образования? Так вот – ему ответили. Даже дважды. Письменный ответ был таким, какой мы и ожидали. О том, что всё это делается в интересах самих детей. Ну, это ты уже слышал. Стандартный ответ с равнодушными фразами. Чиновничий ответ.
А вот другая – устная – информация куда интересней. В неофициальной беседе ему сказали, что сама идея закрытия Солгинского детского дома возникла не на пустом месте. Первоначальный посыл шел именно оттуда – из Солги. Будто бы оттуда пришло письмо, в котором говорилось, что детский дом не соответствует современным требованиям, что дети там не имеют возможности нормально развиваться. Письмо пришло как раз после того, как о закрытии малокомплектных образовательных учреждений в сельской местности заговорил сам премьер-министр России. Поэтому за письмо ухватились, посчитав его чуть ли не выражением мыслей целого педагогического коллектива.
Нет, ты можешь поверить в такую глупость? Чтобы кто-то из нашего коллектива мог такое написать? Я Илье так и сказала – никто не мог.
А он посоветовал сначала подумать. Нет, конечно, паршивая овца есть в каждом стаде, но писать такое письмо – это же рубить сук, на котором сидишь.
Конечно, мы иногда ссоримся, как же без этого? Но я уверена, что никто из воспитателей и сотрудников не стал бы вредить общему делу.
