Новости мы получаем опять-таки из телевизора. Корреспондент называет имя пострадавшей – Алла Пронинская, четырнадцать лет. Красивая девочка с роскошной светлой косой. Хорошистка с примерным поведением – такие не пользуются популярностью в стаях озлобленных сирот. С момента перевода девочки из Солги в Архангельск у девочки на руках несколько раз видели синяки, но воспитатели не придали этому значения, списав все на непростой период притирки к новому коллективу. А позапрошлой ночью старшие девочки прижали ее ко кровати и ножницами обкромсали ей волосы.
В беседе с корреспондентом детский психолог говорит о жестокости нынешней молодежи, об утрате традиций, и о низком уровне оплаты труда педагогов. Говорит правильно, мудро, но слушать его почему-то не хочется – наверно, в городском детском доме тоже есть свой психолог, который тоже понимал, как непросто ребенку стать своей среди чужих. Понимал, но ничего для нее не сделал. А может быть, пробовал, но не смог?
Аллу я знаю по записям в дневнике Леры. И если она и в корпусе решила взяться за старое и снова начала шпионить за ребятами в пользу педагогов, то не удивительно, что ее приняли именно так. Но думать так мне кажется безнравственным, и я, пользуясь тем, что Тоня уже выспалась и приступила к работе, решаю еще немного поспать.
А когда просыпаюсь, Зоя выплескивает на меня еще одну новость:
– Швабра уехала в Архангельск! Поехала в больницу к Алле. Туранская ей командировку оформила. Никогда бы не подумала, что Павловна может так из-за кого-то переживать. Я думала, в ней нет вообще ничего человеческого. Да, с тамошним директором Светлана Антоновна все-таки созвонилась, но только он не сказал ничего толкового. Хотя нет, сказал – он считает, что у Пронинской нездоровая психика – вроде как, в детских домах нормальных детей и нет. Каково, а? За свою шкуру трясется – их же теперь там проверками замучают.
Заболоцкая звонит мне вечером. Я уже уложила своих карапузов в кроватки и сама устроилась с книжкой в своей постели. Книжка, кстати, как раз оставленная Заболоцкой.
На экране мобильного высветился незнакомый номер.
– Да!
– Варвара Кирилловна? Это Евгения Заболоцкая. Вы мне звонили недавно.
По голосу я бы ее не узнала.
– Да, Евгения Андреевна, я вас слушаю.
Я откладываю книгу.
– Я вас не разбудила? Я еще утром хотела позвонить, но не могла найти бумажку, на которой записала номер вашего телефона. Во время нашего прошлого разговора я неправильно оценила ситуацию. Думаю, вы понимаете, почему я вам звоню.
Я встаю, надеваю теплый халат.
– Вы услышали про Аллу, да?
– Да. Вы извините, мне сейчас трудно говорить. Я до сих пор не могу придти в себя. Как услышала вчера… Знаете, я редко водку пью – предпочитаю сухое красное. А сегодня вино не помогло. Вы не думайте – у меня язык заплетается, но соображаю я еще хорошо. Алка – она странная немного, со своими выкрутасами, но неплохая. Как бы вам объяснить?
– Шпионка? – подсказываю я.
По отношению к лежащей в больнице девочке это звучит грубо, но ничего другого не приходит на ум.
– А-а-а, – тянет Заболоцкая, – вам уже рассказали. Да, она из тех, кто предпочитает быть в хороших отношениях с педагогами, с начальством. Но, как мне кажется, отнюдь не для того, чтобы что-то за это получить. У нас был такой воспитанник – Пончик – так вот он наушничал за еду. За пирожок с капустой или котлету любую тайну мог выдать. А Алла – она за идею. Не понятно говорю? Понимаете, Варя, ей кажется, что это – правильно. Она считает, что воспитатель, педагог имеет право знать, что происходит в среде детей – а иначе как же он сможет ими управлять.
– А у вас в группе, Евгения Андреевна, тоже были такие идейные?
Из трубки доносится какой-то странный звук – то ли кашель, то ли нервный смешок. Должно быть, она выпила не одну рюмку.
– Нет, я иметь штатных осведомителей считала неправильным. В отличии от Натальи Павловны, я предпочитала, чтобы каждый ребенок сам рассказывал именно о своих секретах, а не о чужих. Но, кто знает, может быть, права как раз Дубровина. Я вот сейчас думаю – если бы педагоги в корпусе были в курсе того, что происходит с ребятами, может, с Пронинской было бы все в порядке?
Она, кажется, всхлипывает. Я тактично молчу.
– А ведь я тоже могла ей помочь. Понимаете, Варя? Не именно ей, но вообще нашим, солгинским. Они звонили мне поначалу, писали в «контакте». А я не стала это общение поощрять – отвечала скупо и не всегда. Мне казалось, так будет правильно – так они смогут скорее привыкнуть к своему новому дому, к новым воспитателям. Если бы я знала…
Я сама уже почти реву. Я не знакома с Аллой Пронинской, но это не значит, что мне ее не жаль. Она здешняя, солгинская. И она – ребенок.
– Вы не виноваты, Евгения Андреевна. Вы отвечали за них, когда были их воспитателем. Теперь у вас другие ученики.
Она громко сморкается.
