– Варя, вы первый год работаете воспитателем? Я так и подумала. У нас не бывает бывших воспитанников. У тех, кто настоящий воспитатель, не бывает. Я каждого помню, о каждом волнуюсь. А этих бросила. Нет, формально я права. А по-человечески? Я же знала, я чувствовала, как им плохо. Нет бы позвонить или встретиться? Нет, запретила себе – думала, для их же блага стараюсь. Впрочем, Варя, я позвонила не для того, чтобы плакаться перед вами. Я спросить хотела – вы уверены, что то письмо из Солги в областное министерство образования действительно было?
Я не хочу врать.
– Нет, не уверена. Сама я его не читала. Но про письмо в министерстве сказали одному очень серьезному человеку – какой смысл был им врать?
Она хихикает:
– Врать они могли по десятку самых разных причин. Но, ладно, примем версию, что они сказали правду. В прошлый раз я сказала вам, что не считаю нужным возвращаться к той истории. Я изменила свое мнение. Я позвоню подруге и попрошу, чтобы она узнала о письме всё, что сможет – уверена, среди бывших коллег у нее остались друзья. Варя, мы должны найти эту сволочь!
Она пьяна, и есть вероятность, что наутро она и не вспомнит об этом разговоре. Но я почему-то думаю – она не забудет.
Не успеваю я вернуться в кровать после звонка Заболоцкой, как телефон снова дребезжит. Шмыгунь!
Наверно, хочет узнать, что я придумала в отношении Кухаренко. Но ничего нового о наших с ним романтических отношениях я пока сообщить не могу. Торжественный обед назначен на выходные.
Но Настя ни о чем меня не спрашивает – новость сообщает она сама.
– Ты слышала – Андрей вернулся?
– Куда вернулся? – не понимаю я. – Откуда?
– Из Лондона в Архангельск! – выпаливает она. – Так и думала, что ты еще не знаешь. А мне Лида позвонила – ух, она и злющая! Она же летом к нему в Англию собиралась. Не знаю, правда, на какие шиши – наверно, думала, что он оплатит перелет. А он взял и сам нарисовался. О причинах не спрашивай – он не очень-то рассказывает. То есть, я-то вообще с ним не разговаривала, но даже Лида, кажется, ничего толком не знает. Он говорит, что у него хандра от лондонского тумана. Лида считает, что это глупость. А я вполне могу его понять. Я однажды была в Индии в сезон дождей – думала, с ума сойду. Но даже если дело не в этом, и у него какие-то проблемы на работе, он вовсе не обязан о них сообщать. Бывает же такое – не смог влиться в коллектив. Англичане такие своеобразные. А может, ему просто работать надоело. Или понял, что журналистика – это не его.
– А тебе самой еще не надоело?
– Работать? – уточняет она. – Как ни странно, но нет. Хотя я же не тружусь с восьми до восьми. Я работаю часа три в день. Да и то не каждый день. Кстати, я о русской классике за этот месяц узнала больше, чем за два года магистратуры. Между прочим, очень занимательно. А ты слышала, что некоторые исследователи считают, что сказку «Конек-Горбунок» написал не Ершов, а Пушкин?
Я не вполне уверена:
– Читала что-то такое в газете. Но, по-моему, это ерунда. Зачем бы ему было скрывать свое авторство?
– Как же? – кипятится Настя. – А цензура? К стихам Пушкина всегда было повышенное внимание, а в «Коньке» есть весьма провокационные строки. Разве ты не замечала, что «Конек» очень похож на пушкинские сказки – «Золотой петушок», «Сказку о царе Салтане»?
Мне это кажется не убедительным.
– Может быть, и похож. Но это-то как раз не странно – его творчество оказало влияние на многих российских поэтов.
– Ладно, ладно, – нетерпеливо встревает Настя. – Ты сейчас говоришь как классический экскурсовод – правильно и скучно. А люди интриги хотят. Кстати, ты знаешь, что в Эфиопии есть памятник Пушкину? И на нем написано «Нашему поэту». Сильно, да?
Такой – профессионально-азартной – я Шмыгунь еще не знаю. Да, думаю, такой себя не знает и она сама.
– А как у вас с Артуром?
– Замечательно! Я даже призналась ему, что квартира – не съемная. А в эти выходные хочу познакомить его с папой – тот как раз сейчас в Питере.
– Ого, «Знакомство с родителями-2»! – ухмыляюсь я, думая о предстоящей встрече с мамой Кухаренко.
Настя хихикает:
– Да. Давай в воскресенье созвонимся – поделимся впечатлениями.
– Ты слышала, что Швабра хочет удочерить Пронинскую? – огорошивает меня Зоя за обеденным столом. – Да, да! Я сама, когда узнала, чуть не офигела. Кто бы мог подумать, правда? А может, у нее заскок произошел на нервной почве? Знаешь, переволновалась и все такое.
Представить Наталью Павловну Дубровину в роли приемной матери я решительно не могу. Мне всегда казалось, что детей она терпеть не может в принципе. А воспитателем остается лишь потому, что в молодости по глупости выбрала эту безумную профессию и ничего другого делать не научилась.
