— Слушай, — начал он, подняв уставший взгляд от осколков упавшей чаши на Замина, — а что с тем мужиком, громким, здоровым, делать будете? Он ведь тоже, как я слышал, приворовывает.
— А ничего, — ответил за дахабца Фалко, чуть щуря проницательные глаза. — Что приворовывает — никто не знает почти. А что работает славно — всем известно. Ну а уж если не станет справляться…
— Вешать. — Улыбнувшись, мягко перебил Замин.
— Но ты не думай, напрасно тут не обидят. — Фалко заговорил другим, деловым и более низким тоном. — У кого хочешь спроси, для местных дельцов репутация — всё. Я коренной, не пришлый, всю жизнь здесь, все меня знают. И Замин представляет здесь людей больших, значит не просто так поставлен. То, что ты ему приглянулся — удача. Собратья по вашему ремеслу и правда нужны, но чтобы так сразу — не всякого примут. Дело есть дело, и ежели…
Эйден устал держать взгляд этих маленьких, тяжёлых глаз. Ниже, из аккуратно подстриженной бороды, продолжали сыпаться разумные, холодные слова. Ровно, бойко, почти ритмично. Совсем как дробь жёсткого барабана на марше. Он перевёл взгляд на Замина. Красивое лицо выражало искреннюю симпатию. За которой, будто под толстым слоем мутноватого льда, угадывалась совершенная, безжалостная жестокость. Хищная непогрешимость волка, не рассуждающего о страданиях добычи. Два совершенно разных… и таких похожих человека. Эйдену уже случалось видеть таких. Эти также воевали. Убивали, наносили поражения врагам и грызлись за сиюминутные победы.
Толстый снежный наст легко похрустывал под ногами. Идти было легко. Не проваливаешься, не оглядываешься, не жалеешь. Рядом тихо шагал Салагат. Эйден нашёл его в комнате трактира, когда собирал свои скудные пожитки. Тогда маг не сказал ни слова, просто молча отправился за юношей. Или снова взял его с собой, тут уж как посмотреть.
— И знаешь, ведь почти сразу что-то почуял, — нарушил долгое молчание Эйден. — Ещё когда по базару сновали, птиц продавая. Тогда не понял. А потом, уже спьяну, когда там один девку к себе потащил… Слишком мало там женщин. Подозрительно мало. Только эти, понятно какие. А потом мне сказали, между делом, на вопрос какой-то, что Тохма — это и есть ночлежка. Примерно так и переводится со старых наречий. Забавно, да? Если бы очень местный, настоящий коренной Эссефа, не попался — может я ещё долго не разобрался бы. Как он и сказал — в Тохме не живут. Или не просто живут. Или не долго. Ты ведь знал. И трактирщика вон подговорил, чтобы он мне…
— Что знал? Про Тохму — конечно. Но суть-то не в том. Кто может угадать твои желания, если сам только гадаешь? Трактирщика попросил помочь, если надо будет, а уж надо или нет — тебе решать.
— Кто мо-о-ожет… — протянул Эйден беззлобно передразнивая. — Я смотрю — ты любишь за хворостом отлучиться. В голове ведь сидишь. Мысли читать можешь. И вдруг за одного из тех меня принял?
— Читать можно по написанному, — заметил Салагат с ледяным лицом, но особым, чуть ироничным тоном. — И на твоём месте я бы больше беспокоился о другом. Путь впереди длинный, мороз трескучий, а одеяла ты продал.
Эйден ухмыльнулся. Он ещё не подозревал, насколько тех одеял будет не хватать.
Лоскутки светлого пара поднимались над извилистым руслом ручья. Очень необычного, горячего ручья. Петляя из стороны в сторону, то пропадая в складках изъеденной наледи, то снова проявляясь — он мягко и монотонно журчал, будто заставляя отвлечься от всего остального мира и слушать только себя. На пути иногда попадались глубокие природные колодцы. Окутанные подвижным облаком родники, с чуть колышущимся зеркалом тёмной воды. У одного из таких и стояли наши путники, вглядываясь в чуть выпуклую, почти идеально круглую линзу источника.
— Мы как-то говорили с тобой об этом. — Салагат не отрывал взгляда от чёрной воды. — Там, ещё у Слепых озер. Что именно ты имеешь ввиду сейчас?
— Богов. А так — кто бы знал, что именно… Извечный Лем — действительно ли он вечен? Есть ли он вообще? Напоминает ли тебя? Я видел сотни верующих, встречал немало жрецов, но едва ли кто-то из них мог сказать больше настоящего бога.
Эйден водил глазами по сторонам, удивляясь, как такое возможно. Ноги его касались влажной, совершенно лишённой снега лесной подстилки, только их белые следы медленно исчезали на буро-коричневой, прелой листве проталины. На высоте человеческого роста, стволы и ветви окружающих деревьев щетинились кристаллами седого льда. А ещё выше, на самых верхушках крон, лежали пышные тяжёлые шапки, иногда роняющие вниз щепотку пушистого снега.
— Я не скажу тебе ничего нового. Лему поклоняются во многих землях и, возможно, не просто так. Не мне судить, есть ли за этим нечто большее, чем просто культ и образ. Одно знаю точно — мне не близка его философия.
— Терпимость к иноземным верованиям, умеренность во всём, что может сократить жизнь, вообще — стремление к долгожительству… Что тебе может тут не нравиться? Это же почти твои заветы, почти твой Меланор.
