Рыч собрался. Стоял, можно сказать, наготове. Люцита выглянула за полог палатки, посмотрела вокруг — тихо.
— Никого. Можешь идти.
— Да, спасибо, — он замялся на пороге. — Спасибо тебе, Люцита, что так долго меня терпела, прятала… Ну, прощай… Может, и свидимся…
— Постой!
Рыч остановился. А Люцита и сама не поняла, зачем она его позвала:
— Куда ты пойдешь?
— Не знаю, но я обещал уйти — значит, уйду…
— Получается, что я гоню тебя в никуда?
— Нет. Это я сам себя гоню в никуда. Прощай.
— Подожди… Ты хотя бы присядь на дорожку… Рыч улыбнулся, и они с Люцитой вместе присели.
— Ну все, — сказал он через минуту. — Прощай.
— Стой! — опять позвала Люцита. — Рыч, на прощание ты мог бы мне сказать те слова, которые уже говорил?
— Какие?
— Ты знаешь какие…
— Да, понимаю. Я могу их повторять бесконечно. И говорю это совершенно искренне: ты красивая, Люцита. Ты могла бы быть счастливой, если бы не вбила себе в голову, что тебе нужен только Миро.
— Я давно уже так не думаю…
— Если бы начать все заново… Если бы ты могла поверить мне… Я бы постарался сделать тебя счастливой.
Люцита удивленно посмотрела на него.
— Да-да. Если бы все переиграть, я бы все сделал иначе, верой и правдой служил бы Баро, не связывался бы с бандитами, жил бы как настоящий цыган. И когда-нибудь пришел бы к Баро с Земфирой и попросил бы твоей руки.
— Ты серьезно, Рыч?
— Абсолютно. Но только кто же теперь отдаст тебя за меня? Я никому не нужен, я — изгой…
— Нет, еще не все потеряно. Кое-что еще можно вернуть.
— Поздно. Я никому никогда не был нужен, кроме своей матери. Да и она умерла.
— Не поздно! Ты нужен мне.
Люцита бросилась к Рычу, поцеловала его, но тут же отстранилась.
— Не надо, Рыч… Хватит. Все-таки мы цыгане… И не можем так просто позволить себе это…
— Я понимаю. Спасибо тебе за все. Прощай!
— Э, нет, Рыч! Теперь я никуда тебя не отпущу! Да, пусть между нами ничего не может быть этой ночью. Но это совсем не значит, что я выгоню тебя в никуда… Понял? А теперь иди за занавеску и ляг поспи…
Где же эта котельная? Где-то рядом с гостиницей. Вот она…
Только бы Палыч был дома. А то второй раз прийти будет очень трудно.
Девушка постучала в дверь, не дожидаясь ответа, вошла.
— Кармелита? — удивился Палыч. — Вот уж кого не ожидал увидеть! Чем обязан?
Она достала конверт и перед тем, как протянутьего, вдруг разревелась.
Палыч растерялся:
— Что с тобой, Кармелита?
— Бабушка…
— Что? Что с ней? С Рубиной что-то случилось?
— Умерла… — только и смогла сказать девушка.
Палыч упал на кровать, закрыл лицо руками. — Ее последняя просьба — передать вам вот это. Кармелита положила письмо на стол и ушла. Не вставая с кровати и все еще плача, Палыч взял письмо, вскрыл конверт и начал читать.
"Прощай, Паша! Какое еще письмо может начинаться такими словами? Только последнее. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет в живых…"
Трудно читать дальше. Невозможно. Палыч перевел дух, прикусил до крови нижнюю губу. И, немного успокоившись, продолжил чтение.
"Мы с тобой так внезапно расстались, а потом так неожиданно встретились, чтобы снова расстаться уже навсегда. Ты не горюй, я всегда знала, что рано или поздно смогу сказать тебе те слова, которые не сказала тогда, сорок лет назад: Паша, я люблю тебя!
Любовь жила в моем сердце все эти годы, а теперь я уношу ее с собой.
Прости, что не сказала тебе раньше… негоже нам, старикам, говорить про любовь… Да и не принято это у цыган — выставлять чувства.
Прощай.
И помни свою Рубину.
А я помолюсь за тебя на небесах…
И буду ждать тебя там.
Только ты уж не торопись. Это всегда успеется.
Твоя Рубина".
Да что же Антон творит такое? К чему принудил ее?
Никогда еще Тамаре не было так стыдно и больно, как сейчас.
Хотя…
Она и сама не могла объяснить, когда это случилось и почему она так влюбилась в еще не рожденного Светкиного ребенка. Но одно Тамара высчитала точно — это ребенок Антона. Ошибки быть не может.
И все ведь было так хорошо. С женитьбой и отцовством сын ее окончательно превращался в добропорядочного буржуа-семьянина. Но вдруг Антона переклинило. И чего вдруг он решил, что Света забеременела от Максима? С календарем в руках и медицинскими заключениями Тамара ему просто, как дважды два, доказала, что это его ребенок. Его!
Но Антон все равно капризничал и требовал избавиться от плода.
И она пообещала это сделать.
Вот — готовы пирожки. Очень вкусные, но с легкой дозой снотворного. А вот — таблетки, очень похожи на те, что лежат в стаканчике на тумбочке у Светы. Похожи, да не те, другие, совсем другие. Провоцирующие выкидыш.
Как же не хочется все это делать. Как не хочется…
Но поздно хныкать. Нужно идти в больницу, как в бой.
Света лежала на койке, читала какую-то книжку. Увидев Тамару, обрадовалась.
— Ой, Тамара Александровна! Проходите. А вы одна?
— Да, Антон, к сожалению, не смог прийти, много работы. Но он просил тебя расцеловать.
"Иудин поцелуй!" — подумала про себя Тамара.
— Ну! Как ты себя чувствуешь? Рассказывай!
— Да как чувствую, отлично… — грустно сказала Света. — Лежу..
Сохраняюсь. Нормально.
