В крайнем замешательстве поднимаюсь на второй этаж. Сколько дверей ни открываю, не нахожу ничего похожего на библиотеку. Все говорит о том, что это сдающийся в аренду на лето загородный дом, задуманный так, чтобы разместить максимальное количество людей при минимальных проблемах с уборкой. Пол, покрытый линолеумом, весь в песке, на кроватях разложены спальные мешки. Оригинальные вкусы у моей читательницы. Я спускаюсь вниз и жду ее среди скандинавов, которые освобождают для меня пуф. Судя по чертежам у них на коленях и снаряжению вдоль стены, эта команда наверняка готовится к соревнованию на сухопутных парусниках. Как видно, подруга Карин, которая должна была предоставить нам свободный дом, просто ошиблась в графике заездов.
Девушка в переливающемся комбинезоне вернулась из кухни с пакетом печенья. И так возбужденно, с такой надеждой стала снова изображать мне проблемы с душем, что я в конце концов догадался: она принимает меня за сантехника. Я постарался как можно выразительнее и тактичнее дать ей понять, что жду здесь подругу хозяйки дома и вообще-то собираюсь провести с ней ночь любви. Секунд на десять она застыла, нахмурив брови, а потом начала объяснять мне по новой, что хочет принять душ, ей холодно, потом показывает мне на входную дверь, видно хочет, чтобы я взял бинокль и отыскал человека с отверткой. Вроде бы так. А, может, она изображает какого-то субъекта в круглых очках, у которого автомобиль не заводится.
Я не стал с ней препираться, надел куртку и вышел в туман прогуляться. На дороге, едва различимой, царит абсолютная тишина. Ни одной машины, ни одного прохожего. Поколебавшись минуту, я зашагал вдоль дамбы в надежде отыскать центр городка. Через пятьсот метров улица упирается в маяк. Последнее перед ним здание — крошечная гостиница, где одинокий коммивояжер яростно разламывает панцирь краба. Унылые столики с перевернутыми стульями вокруг него отбивают у меня желание зайти. Рядом на песчаной дорожке все время гудит и мигает какой-то «универсал», забитый полярной амуницией, и коммивояжер, смирившись, выползает отключать сигнализацию прямо с салфеткой на шее.
Продрогнув до костей, не солоно хлебавши возвращаюсь назад. В окрестных домиках светятся лишь несколько окон. Заслышав шум подъезжающей машины, невольно ускоряю шаг: автомобиль проносится мимо восьмого дома и меня, не сбавляя хода. Не знаю, как будет добираться Карин, на машине, поездом или на мотоцикле, но мой «жук» по-прежнему стоит на набережной один-одинешенек, и я не видел ни одного такси. Дохожу до подъемных кранов на строительной площадке, где, кажется, был телефон-автомат. Набираю номер ее мобильника, и механический голос сообщает по-французски, по-английски и, конечно, по-фламандски, что в ящике голосовых сообщений не осталось места для новой записи. Связь тут же оборвалась. Я плетусь обратно к маяку.
Снова захожу в дом, первый этаж уже пуст, на втором кто-то топает, передвигает кровати и спускает воду в туалете. Иду на кухню, грязные тарелки громоздятся в мойке, сток забился макаронами. Если сухопутные яхтсмены в семь вечера ложатся спать, значит, разбудят меня рано. Ну да ничего, свожу Карин поужинать в Аббевиль, там и поищем гостиницу. Я сажусь у телефона, проверяю, подключен ли он, опять попадаю на механический голос и получаю от ворот поворот. Может, железнодорожники бастуют. Или пробки на шоссе. Она меня, конечно, предупредит.
Минуты текут быстро, как вода в унитазе. Я не в состоянии ждать ее спокойно, наслаждаясь своим нетерпением или заглушая тревогу, иду к «жуку», чтобы взять сумку, в которую из любопытства и из суеверия сунул роман того парня, что первым подтолкнул меня к образу Ришара.
Лежа на продавленном диване и ожидая телефонного звонка, я проглядел по диагонали историю савойского скобянщика, рассказанную от лица жандарма, нашедшего тело. Читается легко. Для первого романа даже чересчур все гладко. Наверное, издатель поручил одному из своих литконсультантов убрать все шероховатости, подправить огрехи стиля и, таким образом, напрочь лишить этот текст индивидуальности, «отформатировать» его, как теперь принято говорить. Точно так же торговцы сортируют фрукты, укладывая их в ящики.
Я прекрасно понимаю, что мне совсем ни к чему снова влезать в шкуру критика, чтобы убить время, но когда я поднял от книги глаза, часы показывали восемь, и теперь я уже точно знаю, что ночь проведу один. Теперь вся моя легенда, которую я придумал для Карин, развод и отцовские страдания, все это ни к чему, все это бесит меня в сравнении с ее легкомыслием. Что за игру она затеяла со мной? Что это — кокетство, забывчивость или какой-нибудь форс-мажор?