Одной рукой она яростно ударила по хлысту, который он так и не убрал с ее подбородка, другой с размаху впечатала острый угол книги в лошадиную шею, что маячила перед ней. Бедное животное издало протяжный, как стон, звук и шарахнулось в сторону. Не думая ни о чем, Бася прыгнула с дороги в канаву, поросшую травой, и побежала. Впереди раскинулся узкий лужок, за которым тянулся полосой олешник. Там, за зарослями молодой ольхи, текла речка Быстрица, на берегах которой росли старые кривые вербы, клонясь ветками до самой воды. Они срослись меж собой так плотно, так низко накренились к берегам, подмытые течение, что образовали живой туннель над рекой. Не раз Бася ходила сюда с крестьянскими детишками перед Вербным воскресеньем ломать тонкие прутики вербы, чтоб освятить их в костеле. Она знала, что по веткам можно перебраться на другой берег Быстрицы, а потом напрямик, через поле, засеянное пшеницей, можно добраться до хутора, сократив расстояние вдвое.
Она бежала изо всех сил. Юбка, которая казалась ей такой удобной, постоянно путалась в ногах, замедляя шаг, потоком воздуха с нее сбило шляпу, шпильки повылетали из волос и две косы, как черные змеи, стлались по спине. Не хватало воздуха, легкие горели от боли, в боку кололо, а она все бежала, чувствуя, как ноги наливаются свинцовой тяжестью, каждый шаг дается все трудней и трудней.
За спиной глухо бухали по мягкой земле конские копыта. «Скоро догонят», - мелькнула отчаянная мысль. Она обернулась. Сумев справится с напуганной лошадью, Станислав гнал ее по лужку, догоняя беглянку. Их разделяло шагов тридцать, не более. Если он пустит коня галопом, вместо мелкой рыси, сможет настигнуть ее в пару скачков. Но по какой-то причине он не тропился, словно выжидал, что будет дальше. Его товарищ отстал, кажется, утратив всякий интерес к происходящему. Бася чувствовала себя загнанным зайцем, на которого охотник наставил двустволку, и вот-вот нажмет на курок.
Она смогла добраться до первых деревцев и юркнула в заросли ольхи. Позади, где осталась дорога, слышались отчаянные вопли ее служанки:
- Паночки, што ж вы робице!? Паночки! Гэта ж паненка наша! Злитуйцеся!
«Очухалась, дура», - подумала Бася, яростно продираясь сквозь заросли ольхи. Под ногами чавкала черная жижа, сухой бурелом трещал и ломался под ногами, царапая нежную кожу лодыжек. Она умудрилась потерять туфлю, которая осталась позади, засосанная грязью. В добавок, к ее несчастьям, берег речки оказался сплошь заросшим высокой крапивой. Позади она слышала хруст ломающихся веток и тихие проклятия. Она могла бы сейчас остановиться, и вернуться на дорогу, инстинкт подсказывал , что ей ничего более не угрожает, что если даже Станислав ее догонит, то не посмеет тронуть, но упрямство взяло верх т погнало вперед. Она не хотела сдаваться, показать слабость и беспомощность, а он, подначиваемый азартом погони, возбужденный красотой девушки, не хотел отставать, думая, что почти настиг добычу.
Бася подняла перед собой руки, согнув в локтях, чтобы защитить лицо от ядовитых уколов крапивы, и ринулась в ее заросли. Крапива больно жалила. Ее толстые стебли хлестали по плечам и ладоням, прокалывая тонкую ткань рубашки. «Бедная Элиза, сколько же она вытерпела ради братьев», - вспомнила она почему-то героиню сказки Андерсена, которую не давно читала в монастыре. Руки опухли мгновенно, зудящая боль только добавила ей сил, заставив двигаться еще быстрее. Позади она слышала глухие удары. Обернувшись, кинула быстрый взгляд через плечо. Яновский, сжав зубы так, что на скулах забегали желваки, наотмашь сек ручкой хлыста крапиву, свирепо прокладывая себе дорогу.
Впереди неожиданно обозначился берег Быстрицы. Она едва не сорвалась, полетев в воду, когда ноги поплыли вниз, влекомые осевшим под ее весом грунтом. Бася ухватилась за куст лозняка и рывком подтянувшись вверх, выбралась на берег. Станислав был очень близко, всего в паре саженей от нее. Безупречный костюм для верховой езды из английской шерсти растрепался, с верху до низу его покрывали колючки лопуха, сапоги по колено заляпала грязь, шейный платок развязался и повис жалкой тряпочкой. Его лицо расцарапали ветви сухостоя, в глазах полыхали диким огнем.
