Наллэ Шуанг уселся по–турецки, затем свернул толстую, почти как сигара, самокрутку, прикурил от уголька и сообщил тоном комментатора «National geographic TV»:
— В каком–то смысле, мы совершили путешествие в далекое прошлое, на 350 миллионов лет в ранний каменноугольный период Палеозойской эры. Большая часть планеты была покрыта заболоченными лесами древовидной травы – правда, это были не триффиды, а гигантские папоротники и хвощи. Они росли так интенсивно, что упавшие стволы не успевали перегнивать, тонули в мелководных заводях, превращались в торф, а затем в каменный уголь. Это была заря жизни на суше, эпоха стремительного прогресса, эпоха яростной борьбы разных конструкций организмов за место под солнцем. Рептилии и земноводные наращивали мощь и реакцию. Стрекозы завоевывали небо, отрабатывая стратегию воздушных атак. Термиты создавали первую цивилизацию на планете…
— Ты не погорячился, назвав термитов цивилизацией? – спросила Эстер.
— Ничуть. У них есть все признаки аграрной цивилизации, примерно соответствующей древнему Египту или Месопотамии до появления массовой металлургии. Социальные классы, разделение труда, продуктивное земледелие, организованная защита поселков.
— Ты забыл сказать, что их поведение инстинктивное. Они не понимают, что делают.
— А люди понимают? – поинтересовался он.
— Считается, что да, — неуверенно ответила она, — Хотя… Ладно, не буду спорить.
— А у меня бестактный вопрос, – сказала Жанна, — Твой панегирик каменноугольному периоду это намек на то, что триффидизация не портит природную среду, а наоборот, улучшает, приближая ее к некому биологическому золотому веку?
— Хм… В каком значении ты употребила слова «портит» и «улучшает»?
Жанна развела руками, удивленная таким странным вопросом.
— Знаешь, это очевидно. Если, например, в море сливают тысячу тонн нефти, или чего–нибудь подобного, то для живых существ это катастрофа. Это и значит портить.
— А при чем тут случай с триффидами? – спросил Наллэ.
— Ну, как: для живых существ, обитавших в лесо–саванне, все это… — канадка сделала круговой жест ладонью, — … тоже катастрофа. Разве нет?
— Безусловно, — Наллэ кивнул, — Зато для других существ это большое экологическое счастье. Например, бабочки, шмели, стрекозы, улитки, карпы, лягушки — они здесь раньше никогда не смогли бы жить. А теперь, мы их завезли, и они прижились. Как ты предлагаешь здесь определять, хуже стала экология или лучше?
— Очень просто, — ответила она, — по тем существам, которые естественны для этих мест.
— Сегодня естественны, а завтра нет, — сказал Наллэ, — Всего 10 тысяч лет назад тут был совершенно другой климат и жили другие существа. Ты рассматриваешь окружающую среду, как нечто неизменное, существовавшее в современном виде с начала времен, но ничего подобного в природе не бывает! Среда меняется от тысячелетия к тысячелетию, одни ландшафты и биоценозы исчезают и на их месте возникают другие. Это жизнь.
— Медвежонок, а каков твой критерий? – спросила Эстер.
— Комфортность для людей, — не задумываясь, ответил он.
— Вот как? А почему для людей? Чем они лучше, например, зебр?
— Абсолютно ничем, — согласился Наллэ, — Если бы зебры могли изменить окружающую среду в свою пользу, то уверяю тебя, они тут же бы это сделали!
— О, черт! Опять ты вывернул мой аргумент наизнанку! Жанна, ну как с ним спорить?
— Есть идея, — ответила канадка, — давай вечером найдем учебник по софистике и завтра устроим ему разгром?
— Не хочу казаться грубым, — сказал он, — Но, может быть, сначала вы меня накормите? Мне кажется, экологически чуждый китайский карп уже готов к употреблению…
…
Расстилающаяся под крылом панорама темного океана, только кое–где мерцающего разноцветными точками огоньков (подвижных и неподвижных, одиночных, парных и собранных в маленькие группы), наводила на мысль, что заходить тут после заката на посадку – все равно, что переходить улицу в час пик с завязанными глазами.
— Рон, ты точно знаешь, что делаешь? – обеспокоенно спросила Фрис.
— В каком смысле? – спросил тот, закладывая плавный вираж с потерей высоты.
— В смысле, что ни хрена не видно, — уточнила шведка.
— Как же не видно? – удивилась Пума, — вон там, далеко на севере, Ореор, а прямо под нами Нгурунгор. Правее – остров Руиид, а дальше — Имелечел, там мой колледж. Ну, а прямо по курсу – Клоулклобел, административный центр. А вот полуостров Оураие, на нем наш fare. Фрис, ты что, не видишь? Это уже совсем рядом!
— Что, вот эти штуки, розовая и желтая?
— Это сигнальные arata–i на нашем пирсе, — сообщила Пума, — Ну, типа как в аэропорту.
