Майк рассказывал своему брату обо всем, происшедшем за время расставания, чтобы грокнуться с ним ближе, – но Майковы понятия о событиях важных были чисто марсианскими, а потому говорил он почти исключительно о новых братьях по воде и неповторимом аромате каждого из них… похожая на ласковую воду Джилл… бездонная глубина Энн… странный, не совсем еще грокнутый факт, что Джубал иногда как яйцо, а иногда как Старик, а он и не то, и не другое. А еще – негрокаемая огромность океана…
Махмуду рассказывать было почти не о чем – в его жизни произошло значительно меньше важных, по марсианским понятиям, событий. Один вакхический эксцесс, которым он совсем не гордился, один долгий день, проведенный в вашингтонской мечети пророка Сулеймана распростершись ниц, причем результаты последнего не были еще грокнуты, так что говорить о них не хотелось. Братьев по воде не прибавилось.
Через некоторое время он остановил Майка и протянул руку Джубалу:
– Вы доктор Харшоу. Валентайн Майкл считает, что представил меня вам, – да, по его правилам, так оно и есть.
Пожимая Махмуду руку, Джубал еще раз окинул его взглядом. Ну прямо что твой английский аристократ, от привычной, непринужденной небрежности дорогого твидового костюма до коротко подстриженных седеющих усов. Спорт, одним словом, и охота. А вот кожа – смуглая, темная, да и гены, сформировавшие этот увесистый крючковатый шнобель, явно пришли из Леванта. Харшоу не любил суррогатов и всегда предпочел бы холодную кукурузную лепешку идеальнейшему синтетическому филе.
Однако Майк явно считает этого типа другом – значит другом ему и быть, пока не продемонстрирует обратного.
В глазах Махмуда Джубал являл собой типичнейший, выставочный образец янки во всей его красе – вульгарный, одетый явно неподходящим к случаю образом, горластый, возможно – невежественный и почти наверняка – провинциальный. И к тому же – «специалист». Американские специалисты, с которыми приходилось сталкиваться Махмуду, почти неизбежно оказывались узкими, зашоренными недоучками, не более чем техническими исполнителями, хотя он тщательно скрывал свое глубокое презрение ко всему американскому. Вавилонское столпотворение бессчетных религий, сект, секточек, американская кухня (кухня!!!), их манеры, их до ублюдочности эклектичная архитектура, их тошнотворное искусство – и тут же слепая, высокомерная уверенность в собственном превосходстве, особенно нелепая теперь, когда солнце их давно закатилось. Их женщины. Особенно – женщины. Нахальные, лишенные всякой скромности, с тощими, как после долгой голодовки, телами – и все равно странным образом напоминающие райских гурий. Четверо этих созданий тесным кольцом окружали Валентайна Майкла – здесь, на встрече, которой подобало быть чисто мужской.
Но для Валентайна Майкла все эти люди – в том числе даже эти назойливые существа женского пола – являются братьями, он представляет их гордо и радостно, тем самым налагая на Махмуда узы обязанностей, не сравнимых даже с теми, которые человек имеет по отношению к сыновьям брата своего отца. Махмуд усвоил смысл марсианского термина, обозначающего такое опосредованное родство, при прямом общении с марсианами и не нуждался в неадекватных переводах типа «цепная связь», а также в пересказах вроде «брат моего брата – мой брат» или «две вещи, равные порознь третьей, равны между собой». Он видел марсиан, он знал их бедность (по земным меркам), он чуть-чуть прикоснулся к их культурному богатству – и сумел оценить его огромность. И он грокнул, что межличностные отношения – высшая для марсиан ценность.
Что ж, ничего тут не попишешь – он разделил с Валентайном Майклом воду и теперь обязан оправдать его доверие. Остается только надеяться, что эти янки – не совсем уж окончательные жлобы.
Доктор Махмуд приветливо улыбнулся и продолжил:
– Валентайн Майкл объяснил мне – и с большой гордостью, – что все вы находитесь с ним… – (тут он произнес марсианское слово).
– Как?
– В братстве по воде. Вам это понятно?
– Грокаю.
Махмуд сильно сомневался в Джубаловом «гроканье», однако сомнения эти предпочел оставить при себе.
– Я состою с ним в таком же родстве, а потому полагаю своей обязанностью попросить вас считать меня членом семьи. Я знаю ваше имя, доктор, а это, очевидно, мистер Какстон. Мистер Какстон, я часто вижу вашу фотографию в газете, рядом с колонкой. Теперь позвольте мне разобраться в молодых дамах. Это, я полагаю, Энн.
– Да, но она в мантии.
– Конечно же. Придется мне выразить ей свое уважение немного позже.
Знакомясь с Джилл, Махмуд неожиданно услышал правильное марсианское обращение к брату по воде, произнесенное тремя октавами выше, чем это сделал бы марсианин, и в то же время с абсолютно точным акцентом (со стороны могло показаться, что несчастная медсестра жестоко застудила горло). Из той сотни с небольшим слов, которые Джилл начинала понимать, произнести она могла не более дюжины, да и те с грехом пополам; однако это обращение, которое ей приходилось слышать и употреблять десятки раз на дню, было усвоено в совершенстве.
