На следующий день была вылазка на прогулочный дворик. Бордово-кирпичные стены с четырех сторон не оставляли шансов на побег. Похоже на питерские колодцы. Наверху видел квадрат серого неба. Не огорожено, странное дело, решеткой. Тут всегда серое небо. Разница – светлее, темнее, но серое. Если не дождь, то к дождю. Мое любимое небо. С погодой повезло.
Достопримечательности дворика: карусель и лавочка. Я гулял от стены к стене. Руки за спину. Вокруг ни души. Пытался вообразить подобную карусель в Матросской тишине… Фантазия не принесла плодов.
Во дворик выходили окна камер, как моя. Разве что одно отличие – у меня без стекла. Внутри все так же. В камерах заметил по двое заключенных. Я постучался и завел разговор. Друг друга не услышать. Звуконепроницаемые окна. Даже щель не откроешь. Стандартные окна западных евротюрем. Я нуждался в общении. В голове бился вопрос: временная ли тут «транзитка» или так до самого выпускного «бала»? Тюремщики отвечали: «Нам не положено объяснять». Вечером один из них давал ужин и похвалился, какая у него незаменимая… русская жена. Он рассекретил, что это место называется short time, т. е. «короткое время». Отсюда со дня на день переведут ко всем.
Я оставался в камере-одиночке неделю. Мечты о людях. Роль Робинзона. Надежды не посещали. В меня никто не верил. И я тоже порой не верил в себя. Закроешь глаза – одиночество на плавающей льдинке, отколотой от большого целого. Откроешь глаза – теснота. И не уснешь. И не спрячешься. Проигрыш – уже в который раз. Железная воля и ожидание пиратской удачи – вот и все, что у меня осталось.
Накануне переселения я посетил тюремного врача. Только потом узнаю, как мне повезло. К врачу сложно попасть. Вначале нужно написать заявление. Затем ожидание – месяц, два, больше. Если, конечно, не экстренный случай… Со СПИДом, оказывается, вне очереди. Под дверью в кабинет врача ожидали и другие заключенные в спортивной одежде. Тоже иностранцы. Заключенные потому, что иностранцы. Тюремщица в форме красоты Шахеразады разговаривала с некоторыми из них. Они – на родном, подозреваю, арабском языке. После сожительства с арабами в подобных тюрьмах отличаю их хабиби-язык. Тюремщица, однако, говорила на английском. Будто бы у нее опасение: не сегодня-завтра они прокопают тоннель и уйдут… нет, уползут в побег. А ей, так и жди, припишут соучастие, если даже не найдут совок в кармане. Разговаривая на английском, она как на ладони.
Врач обещал, что скоро мне выдадут еще таблетки Atripla. Еще, значит, поживу.
На другой день случилось переселение в жилой корпус. Я шел туда в сопровождении тюремщика мимо спортивного зала. Уже тогда понял неладное. «Качки» сгодились бы на обложку журналов по культуризму. Такие мышцы не наработаешь ни за год, ни за два. «Неужели они здесь дольше?» – подумал я. Но отогнал беспокойство. Не будут же содержать под стражей несколько лет только потому, что иностранец. Я ошибался, думая так.
Жилой корпус превзошел мои ожидания. Подобный видел в американских фильмах – три этажа с балконами. Вниз не спрыгнешь. На каждом этаже натянута железная сетка Рабица. Заключенных видимо-невидимо. Они, разноцветные, напоминали о далеких солнечных странах. Здесь было чем заняться: бильярд, большой плазменный телевизор, таксофон на стене.
Мне достался африканский сосед. В камере по двое. На стене висел портрет английской королевы. Сокамерник подлизывался. Я оставил черный пластиковый мешок с пожитками на койке и вернулся в оживленное помещение. Соскучился по людям. Временно простил их коварство, эгоизм, злобу и т. д. Забыл, что сам не лучше.
Тюремный персонал, мужчины и женщины, был темнокожим. Я словно ошибся островом.
Ко мне подошли двое с нестандартной по местным нормам внешностью: серые глаза, светлые волосы, такие же, как я. Они:
– Русский?
Мы разговорились. Оказывается, Томас и Роланд, прибалты, переведены сюда из криминальных тюрем. Обычный случай. По истечению срока за преступление ссылают в другую, но депорт. тюрьму. Дальше – изгнание. Иностранцу наказание вдвойне. Плюс изгнание на определенный срок. А то и наказание втройне, если изгнание без права вернуться навсегда.
Мне поступило предложение переселиться к хохлу. Его пока что не видел.
– Он хороший парень. – И никого не убил.
Так я понял, что если «никого не убил», то можешь прославиться как «хороший парень».
– Не куришь?
– Бросил, – сказал я.
– Паша, – так звали того хохла, – тоже завязал.
– Пойдем к нему! Пойдем!
Было незачем торопиться к некоему Паше. Уже знаю, что заключенные – тоже люди, но озлобленнее. Даже в западной комфортной, на грани домашнего ареста. Решеток нет. Зато непробиваемые, неоткрываемые окна. Вдоволь наешься. Впрочем, некоторые заключенные считают, что лучше бы нас били чаще и не докармливали. Это отвлечет от боли душевной. Такая боль выходит через поступки и слова. Что порой приводит к ссорам и рукоприкладству. Если сокамерник не красноречив по-русски, то все менее обострено. Поэтому я не торопился к незнакомцу. Вначале, думал, присмотрюсь.
