Чужеродные полностью

Кому-то может показаться странным, но я люблю бродить по кладбищам и вычитывать вслух свои черновики. Мертвые – превосходные слушатели: никогда не перебивают, никогда не критикуют. Сестра главной героини в сериале Fleabag говорит, что бегать трусцой среди надгробий неприлично, ты словно выпендриваешься перед покойниками, хвастаешься жизнью. Читать вслух, наверное, тоже невежливо – кичиться голосом перед теми, у кого его нет.

В феврале я снова оказалась на кладбище округа Мариенфельде, куда не заглядывала с осени. На самом деле кладбища никогда не бывают тихими, как от них ожидаешь, а берлинские еще и звучат каждое по-своему: на одном всегда слышен перезвон подвесок из стекла, на другом мелодично колышутся на ветру колокольчики, оставленные здесь с Рождества. Я знаю самое шумное, за его забором – начальная школа, и детские крики отражаются от надгробий – вот кого следовало бы упрекнуть в непочтительности. На этом же студеный воздух прорезал звук крутящихся разноцветных вертушек, воткнутых в ледяную землю. Кладбище вообще напоминало балаганчик, каждая могила – как прилавок с мягкими игрушками в тире, только эти выиграть нельзя.

Та же скамья, тот же раскидистый клен над ней, тот же колодец, которые последний раз я видела в октябре, предстали передо мной в другом виде – не в ворохе желтых листьев, а укрытые снегом, wie gezuckert, как говорят немцы, – «присыпанные сахаром». В то мгновение я остро ощутила неподвижность пространства и динамичность времени – то, что недоступно туристу, который фиксирует пейзажи в одном состоянии и не застает их в развитии. Я больше не была здесь туристкой. Туристы не жалуются на немецкую бюрократию, туристы не стоят в очереди на просмотр жилья, туристы не сдают пустую стеклянную тару, чтобы получить залог.

Но местной жительницей я тоже еще не стала.

Кто-то сказал мне, что дом – там, где покоятся кости твоих предков. В этой мерзлой земле не лежало ни одной родной косточки.

Могилы соревновались в пышности украшений, словно по количеству выставленных фигурок пухлых херувимов можно судить о степени любви к покойному. Эта же ничем не выделялась. Простая гранитная плита: имя и годы жизни. Можно пройти мимо, не заметив, если бы не последнее.

Я плохо считаю в уме, пришлось на всякий случай пересчитать на калькуляторе, так что можете поверить мне на слово. Сто восемь лет.

Тебя звали Дора Кёстерке. И это, собственно, все данные, которыми я располагаю. Из выписки церковного реестра захоронений евангелической общины округа Мариенфельде я узнала, что твоя девичья фамилия была Шульц. В отличие от российских, на немецких кладбищах редко встретишь фотографии, так что, как ты выглядела, я тоже не знаю. Честно говоря, я вообще ничего о тебе не знаю. Ты пережила Первую мировую, Веймарскую республику, национал-социалистов, Вторую мировую, разделение Берлина, падение Стены, но все, что ты можешь мне сообщить, – имя и годы жизни, высеченные на могиле.

Несправедливо, что не ты читаешь истории об этом городе вслух.

Нет, я не нарочно, но в ноябре на Totensonntag, день поминовения усопших, я снова оказываюсь рядом с твоей могилой. Отряхиваю плиту от скрученных старостью сухих листьев. Не знаю зачем – я тебе чужая, я выбрала тебя случайно.

Я отыскала еще одно упоминание о тебе в журнале дома престарелых округа Мариенфельде за 2011 год. Да, дом престарелых выпускал в то время собственный журнал под названием Lebensfreude im Alter – «Радость жизни в старости». Коротенькая заметка с несколькими любительскими снимками посвящена музыкальному вечеру – волонтеры принесли гитару и вспоминали вместе с постояльцами народные песни. Может быть, ты – та женщина в полосатом свитере? Я никогда не узнаю. Пока я пишу эти строки, я слушаю старинную немецкую песню Es steht eine Mühle im Schwarzwäldertal, которую ты пела в тот день.

В заметку вставлен кусочек прямой речи. Ты первый и последний раз заговариваешь со мной, Дора. Всего одна простая фраза, но я понимаю, что ты хочешь мне сказать: «Какой приятный вечер, – радостно произносишь ты. – Я до сих пор помню наизусть припевы песен, которые разучивала в детстве».

Дом – там, где покоятся кости предков. Кости прорастают, превращаются в корни, пытаются пригвоздить к месту – вырваться непросто. На чужой земле я выбираю могилу наугад и говорю: теперь ты – моя праматерь, прошу, будь моим корнем.

Вторжение

Марго Гритт

Дети в гараже моего папы

Анастасия Максимова

Курорт

Антон Секисов

На улице Дыбенко

Кристина Маиловская