Чужеродные полностью

В берлинском метро я как-то встретила двух школьниц лет тринадцати. Болтали, хихикали по-идиотски, включали на полную громкость Майли Сайрус на телефоне. «Не разлей вода» на немецком: wie Pech und Schwefel – «как смола и сера». На ладони Смолы синими чернилами была накорябана формула: M + L = BFF и знак бесконечности. Высшая математика высоких чувств: Best Friends Forever[15]. Когда Сера потянулась к рюкзаку за контейнером с бутербродом, я заметила, что к кармашку сзади пристегнута безделушка из пластмассовых бусинок. Буквы на них составляли имя "Josefine". А значит, второй переменной в формуле была не она. Третья не лишняя, просто не та. Но сейчас это не имело значения, сейчас рядом со Смолой сидела Josefine, смешливая Josefine, эта простушка в замызганном пальто, на колени которой шлепнулся кусок колбасы, и она недолго думая подобрала его и отправила в рот. Смола не скривилась, нет, только рассмеялась и по-матерински смахнула крошки с ее подбородка.

Тата – не та, и я – не та, но она показывает мне разодранную до крови ранку, из которой сочится нить, и я все понимаю.

Моя Сера жила в Митино, я выходила иногда на станции «Волоколамской». Ничего особенного, так я сказала Тате. На рыжей, потрескавшейся на солнце шкуре многоэтажек – папилломы кондиционеров, ЛЭПы натыканы, провода расчерчивают небо как по линейке. Маковки новодельной церквушки в золоте и пыли, чайхана напротив, выцветший баннер «Офисы в аренду». Про Южное Бутово я ничего не знала, но привиться от ностальгии можно в панельном Марцане. На рождественской мессе в костеле на Малой Грузинской меня насмешила парочка японских туристов, которые искали на карте ближайшие рестораны русской кухни под торжественные звуки органа. В вертепе ослик из папье-маше глядел на младенца диснеевскими глазами. Больше я ничего не запомнила. Моим любимым коктейлем в «Люди как люди» был седьмой: имбирь, груша, персиковый сок. Я тоже вряд ли закажу другой, если когда-нибудь снова окажусь там.

Когда – когда-нибудь.

В черный пластиковый мешок я сложила:

каменные головы за решеткой арматуры из скульптурного парка под открытым небом, одну особенно – похожую на дедову

шар засохшей гортензии, найденный на заснеженной тропинке Ботанического сада, который поселился в банке из-под меда

вид с крыши ЦУМа на Кузнецкий Мост, как попасть – секрет

рассвет, встреченный в пустой электричке двадцатого марта, не спрашивайте, что это был за день

А в другом марте – одноразовый стаканчик, наполовину полный аперолем, цвета того самого московского утра. Барменша выплескивает рыжее солнце из крохотной бутылочки, спустя мгновение хмурится и почему-то наливает вторую порцию, просто так, бесплатно, видимо решив при взгляде на меня, что одной будет маловато. Я делаю селфи на фоне концертной афиши, хочу отправить моей Сере, но не отправляю, помечаю мысленно: «Неуместное». На мне – потертая косуха из секонда, в кармане предыдущий владелец оставил зажигалку, я не курю, но храню ее зачем-то. Я пью воду из-под крана, не пугаюсь полиции, вместо Tschüss говорю Ciao на итальянский манер, потому что так говорят берлинцы, а я притворяюсь одной из них. В аперольном дурмане я стою на танцполе и подпеваю вместе с толпой сорванным голосом:

You're never, you're never

You're never, you're never

You're never, you're never

You're never goin' home

«Ты никогда не вернешься домой», – поет мне солист Franz Ferdinand. You're not Ulysses. А потом кричит: "Danke schön, Berlin!"[16], и я понимаю, что Берлин – это и я тоже. И я уже дома.

Тата – не та, и я – не та, но в теплом октябре я стучу в заледеневшее стекло, протираю пальцем глазок в мутной наледи. Я беру ее за руку и говорю: «Идем». Стиральная машинка переключается в режим отжима. До конца сеанса остается двенадцать минут.