А замчанія ея были часты, рзки, безпощадны, хотя они всегда длались наедин. Жену не могло не возмущать такое поведеніе мужа; жена такого мужа непремнно должна была быть страдалицей. Княгиня Марья Всеволодовна и была страдалицей, но страдалицей крайне своеобразной, внушавшей удивленіе всмъ ее знавшимъ. Княгиня Марья Всеволодовна была всегда живымъ воплощеніемъ чувства долга и такта. О чувств долга и такта натвердили ей съ пеленъ, когда ей говорили, что это чувство заставляетъ помогать бднымъ, держать себя порядочно и прилично, скрывать свои сердечные порывы, не жаловаться ни на что и ни на кого, повиноваться отцу и матери, стараться сдлаться хорошей женой и хорошей матерью. Ей говорили, что она, какъ женщина, должна руководствоваться именно этими правилами, что этого требуетъ отъ нея и ея положеніе въ обществ, что въ этомъ заключаются и высшія христіанскія добродтели. Эти правила стсняли всякія движенія ея сердца, какъ корсетъ стснялъ правильное развитіе ея тла. Неизвстно, плакала-ли она въ своей спальн, въ ночномъ уединеніи, когда сердце билось сильне въ груди и это біеніе нужно было подавлять ради чувства долга и такта; извстно только то, что мало по малу она привыкла къ этимъ нравственнымъ колодкамъ, какъ ея талья привыкла къ туго стянутому корсету. Съ теченіемъ времени она даже начала внутренне гордиться собой и испытывать чувство блаженнаго наслажденія, когда ей удавалось въ трудныхъ случаяхъ жизни сохранить чувство долга и такта. Въ этихъ случаяхъ она походила на бойца, одержавшаго трудную побду, на изобртателя, разршившаго тяжелую задачу. А жизнь ея сложилась именно такъ, что этихъ прискорбныхъ случаевъ выпало на ея долю не мало. Съ первыхъ-же дней замужества она стала лицомъ къ лицу съ измнами мужа, съ толками о его шаловливыхъ интрижкахъ, о его кутежахъ. Чувство ревности, страхъ за проматываемое благосостояніе, сознаніе, что дти могутъ узнать о продлкахъ отца и семейной неурядиц, все это должно было волновать ея кровь, выводить ее изъ терпнія, затруднять сохраненіе чувства долга и такта. И вотъ на сохраненіе этого чувства ушли вс ея силы: она употребляла вс усилія, чтобы только казаться спокойною и счастливою, чтобы выгораживать мужа въ глазахъ общества, чтобы незамтно охранять имущественные интересы семьи, чтобы внушать дтямъ уваженіе къ отцу и убжденіе, что въ дом царствуетъ миръ. Даже самые служебные успхи ея мужа зависли отчасти отъ ея такта: она руководила имъ въ его служебныхъ длахъ, она поддерживала нужныя ему связи, она выгораживала его, гд можно. Она, спасая благосостояніе дтей, заставила мужа перевести на ея имя вс его капиталы, вс его имнія. Она довела его, наконецъ, до того, что онъ сталъ бояться ее, что онъ потуплялъ глаза и опускалъ голову передъ холоднымъ взглядомъ ея сощуренныхъ глазъ, что онъ не смлъ переступать порога ея спальни. Она такъ увлеклась этимъ дломъ, такъ гордилась своей силой въ этой борьб, такъ горячо врила, что она совершаетъ великій подвигъ честной женщины, честной жены, честной матери, что, можетъ быть, она почувствовала бы себя даже несчастной, если бы вдругъ все пошло гладко и ровно, если бы у нея внезапно не стало поводовъ удивляться самой себ и вызывать удивленіе другихъ своимъ подвижничествомъ: „Святая женщина“, „безропотная страдалица“, „личность съ замчательнымъ тактомъ“, говорили про нее въ свт люди, не знавшіе и половины того, что она „перестрадала“. Она не считала согласнымъ съ чувствомъ долга и такта разсказывать о своихъ страданіяхъ и длала исключенія только для архимандрита Арсенія и для Олимпіады Платоновны. Эти люди знали все, что переживала она, и ихъ благоговнію передъ ней не было предловъ. Еще бы! Передъ ними княгиня Марья Всеволодовна не только не скрывала своихъ страданій, но даже стремилась изображать эти страданія самыми яркими красками, вознаграждая себя за невольное молчаніе передъ другими личностями. Говорить о своихъ страданіяхъ, громко заявить о размрахъ своего подвижничества, насладиться удивленіемъ слушателей, — о это, было такъ сладко ей! Особенно любила она говорить съ Олимпіадой Платоновной, составлявшей такую рзкую противоположность съ ней и потому выслушивавшую все съ полнымъ благоговніемъ. Олимпіада Платоновна не понимала, какъ можно прославлять везд вчно измнявшаго мужа, какъ можно сожалть его любовницъ, какъ можно являться съ спокойнымъ и сіявшимъ счастіемъ лицомъ, когда на душ „кошки скребутъ“. Она, Олимпіада Платоновна, давно бы сдлала въ подобномъ положеніи тысячи сценъ, тысячи безтактностей, тысячи грубыхъ, вульгарныхъ выходокъ и, наконецъ, она просто бросила бы мужа или умерла бы съ горя. Когда она удивлялась, какъ можетъ все это выносить княгиня Марья Всеволодовна, — послдняя скромно и благоговйно замчала:
— Olympe, я христіанка!
