— Ты, Olympe, сдлала ошибку, ухавъ съ дтьми сюда, сказала она. — Здсь дти совершенно отрзаны отъ того круга, въ которомъ имъ придется жить. Здсь подъ вліяніемъ неразборчиваго чтенія и этого семинариста въ нихъ могутъ развиться совершенно превратныя понятія о жизни. Это можетъ принести имъ въ будущемъ излишнія и безплодныя страданія…
Подъ вліяніемъ всхъ этихъ разсужденій Олимпіада Платоновна совсмъ растерялась. Въ, какія-нибудь одни сутки она словно постарла и опустилась; на нее было больно смотрть, точно тяжелая утрата молодого родственника ближе коснулась ее, чмъ его мать. Окружающіе ясно видли это и перешоптывались между собою.
— Хотя бы скоре все это кончилось! говорила со слезами на глазахъ Софья Петру Ивановичу.
— Да по крайней мр и ворона удетъ, грубо отвтилъ онъ, хмуря брови.
— Какая ворона? спросила въ недоумніи Софья.
— Да ваша блаженная мученица, княгиня Марья Всеволодовна, отвтилъ онъ рзко.
— Что это вы, батюшка, выдумали такое! съ упрекомъ сказала Софья. — Вы не вздумайте сказать этого Олимпіад Платоновн. Задастъ она вамъ!
— Да какъ же не ворона, горячо отвтилъ Рябушкинъ, — только и знаетъ, что каркать… Вдь Олимпіада Платоновна теперь только о своей смерти и толкуетъ… И страшно-то умирать, и надо-то умирать, и не знаешь, когда умрешь!.. Чортъ знаетъ что такое!.. Жили-жили, о живомъ думали, а теперь на-поди сами себ отходныя читаемъ.
Онъ сердито плюнулъ.
— Да вдь смерть-то не за горами, а за плечами! вздохнула Софья.
— Ну, и вы туда-же! сердито сказалъ учитель. — Чего-жь вы шьете-то, если умирать надо? Такъ и бросьте все, мы, молъ, братцы, умирать задумали!
— Ну, васъ совсмъ! улыбнулась Софья при этой выходк учителя. — Выдумаетъ тоже!
— Да что, право, злость беретъ! Ухлопалъ себя одинъ балбесъ, а цлый домъ ноетъ, проговорилъ Петръ Ивановичъ. — Да еще погодите, эта ворона какой-нибудь бды накаркаетъ.
— Да за что вы ее браните-то? спросила Софья.
— А за то, что идолъ она, идолъ!.. Вы смотрите, какъ она говоритъ, какъ кланяется, какъ ходитъ! Вдь такъ и кажется, что хочетъ сказать: что-жь вы не замчаете моей святости! Ладономъ отъ нея пахнетъ!
Долго еще сердился и ругался Петръ Ивановичъ, старавшійся ускользать отъ княгини и уводить отъ нея дтей. Наконецъ, желанный день приблизился: въ сельскую церковь Сансуси привезли останки князя Николая Алексевича Дикаго; начались панихиды, совершилось погребеніе; наступилъ и день отъзда княгини Марьи Всеволодовны.
Снисходительно привтливая, милостивая ко всмъ, она не забыла никого, простилась со всми, протянула руку для цлованія каждому изъ слугъ, поцловала головки дтей и на прощаньи напомнила Олимпіад Платоновн:
— Значитъ до будущаго года? Въ будущемъ году пора отдать Олю въ институтъ. Я похлопочу заране…
Дйствительно, Олю пора было уже отдать въ институтъ и этотъ вопросъ былъ ршенъ окончательно. Княгиня Марья Всеволодовна, не смотря на свое собственное горе, настоятельно потребовала отъ Олимпіады Платоновны ршенія этого вопроса до своего отъзда, говоря, что двочка можетъ „выйдти изъ лтъ“ для поступленія въ институтъ, что надо ловить случай и время, покуда еще есть кому хлопотать о ребенк, что играть участью дтей ради того, что жаль ихъ отдать изъ дома, есть великій грхъ. Олимпіада Платоновна сознавала справедливость всхъ этихъ мотивовъ и дала слово привезти черезъ годъ Олю въ Петербургъ. Княгиня ухала и всмъ стало какъ будто легче, хотя никто не ршался этого высказать, когда вс снова по старому сошлись вечеромъ въ кружокъ въ кабинет Олимпіады Платоновны. Только Петръ Ивановичъ, взявъ книгу, чтобы продолжать прерванное этими событіями чтеніе, проворчалъ:
— Я даже и забылъ на чемъ мы остановились наканун этого кошмара…
