Переглянувшись с Андреем — в его глазах читалось то же самое — мы вышли на улицу — якобы покурить. И уже там, в ледяной темноте, под бесстрастными звездами, чтобы никого не пугать и не сеять панику, обсудили дальнейшие действия.
Если вкратце, ничего особо умного мы не придумали. Лучшего варианта, чем сообщить обо всём главе и его людям, просто не существовало. Ведь пойди мы одни, вдвоем, — вероятность напороться на засаду, пристрелить кого-нибудь по ошибке или, не дай бог, самим получить пулю или нож в спину, — зашкаливала. Потому как те, кто хладнокровно перерезал глотки двум беззащитным старикам ради нескольких кур и пары мешков картошки, явно не были робкими новичками. Это были отморозки, для которых человеческая жизнь ничего не стоила. Чтобы не наломать дров и не стать следующими в списке погибших, следовало перестраховаться и действовать с силой. С законной силой.
— Поднимай дежурную группу, — коротко, без лишних слов, приказал Сергей Алексеевич, как только Андрей закончил говорить. Лицо главы стало жестким, как камень. — Полный состав. С оружием.
Его зам, тот самый неприветливый мужик-учитель (вечно щурящийся, будто в даль, оценивая что-то невидимое), молча кивнул — в его узких глазах мелькнуло что-то хищное — и вышел за дверь кабинета в штабе.
Ну а дальше всё происходило с пугающей, отработанной быстротой. Как будто ждали повода.
Группа собралась минут за десять: семеро человек, включая участкового Петровича (дрожащего от холода и волнения) и обоих гаишников, теперь больше похожих на ополченцев.
Вооружение было пестрым: два Макарова (у главы и его зама), пара калашей: один АКС-74У (укороченный, у гаишника), другой — более старый, под винтовочный патрон 7,62×39 (у одного из казаков). Плюс одна охотничья «Сайга» под тот же калибр и короткоствольный, массивный «Люгер» у Петровича — наверное, трофейный, с войны. Это то, что было у них. Мне же, в обмен на мою старинную двустволку (патроны от которой я предусмотрительно «замылил», выдали не менее древний револьвер системы Нагана. В оружии я не большой специалист, но что-то похожее видел в фильмах про гражданскую — с цельной рамкой и странным барабаном.
В общем, теперь хоть на войну. На нашу маленькую, деревенскую войну.
Машины брать не стали — чтобы не спугнуть шумом моторов. Пользуясь кромешной темнотой — луна скрылась за тучами — мы пешком, цепочкой, подошли прямо к нужному дому на шестой улице. Собак не было — дачники редко держат. Дружно, помогая друг другу, перемахнули через невысокий забор из профлиста. Снег хрустел под ногами предательски громко. Аккуратно, пригнувшись, подошли к окнам — в доме горел тусклый, дрожащий свет, вероятно, от свечи или керосинки, и слышались приглушенные голоса. Без долгих раздумий, по сигналу главы (резкому взмаху руки), просто вломились внутрь — дверь не была заперта.
Картина наглядна: Трое мужиков — оборванных, с диковатыми глазами, явно не местных. Они сидели за столом вокруг сковороды с объедками курятины. В одном углу валялись знакомые мешки с картошкой, в другом всё остальное, что утащили из дома завхоза — банки с огурцами, пачки соли, крупы, и прочее.
Короткий, нервный допрос под дулами автоматов показал: живут они здесь уже несколько дней, «отсиживаются». Нашли дом открытым… Кормиться надо было… Приговор короткий: расстрелять.
Они не поверили поначалу, забухтели, заныли: «Права не имеете!», «Полицию подавай!», «Мы не виноваты, нашли так!». Но спорить с ними, доказывать и обосновывать никто не собирался. Как и оставлять жизнь — слишком опасны, слишком озверели. Поэтому их просто, грубо, вытолкали на задний двор, на огород. И буднично, как-то даже привычно уже, пристрелили. Резкие, оглушительные хлопки в темноте. Рывки тел. Тишина после них показалась еще громче, в ушах гудело. Пахло порохом, снежной сыростью и чем-то новым, металлическим.
И даже соседи не выглянули, не всполошились. Выстрелы за последние дни стали… нормой. Да и в потемках народ не ходил, предпочитая отсиживаться по своим углам при тусклом свете свечей, как в далекие, всеми забытые, стародавние времена.
Наверняка, если б даже знали, возражать бы не стали. Мы все оказались на войне. Пусть и не объявленной, пусть пока тихой, но войне. С ее жестокими, неумолимыми законами. Где суд короток, а расправа — немедленна.
— Револьвер сдавать? — спросил я хмурого зама, когда вышли на улицу. В кармане тяжело лежал наган. — Или по акту приема-передачи?
— Оставь себе, — буркнул он, даже не глядя на меня, перезаряжая свой ПМ. — Раз уж вручили.
— Замечательно. Спасибо, — я едва сдержал сарказм. — А патроны где можно получить у нему? — спросил с наигранной надеждой.
Он наконец посмотрел на меня, и в его щурящихся глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство.
— Нигде. Такого калибра больше нет. Только то, что в барабане. Семь штук. Экономь. — Он резко отвернулся.
