Бытовуха добивала. Отсутствие самого простого — света, чтобы почитать вечером; газа, чтобы быстро вскипятить чайник; воды из крана, чтобы просто умыться, — выматывало ежедневно. Но хуже всего — когда заканчивались мелочи. Мыло. Шампунь. Зубная паста. Бритвенные станки. Крем для рук. Казалось бы, ерунда. Но именно их отсутствие каждый день напоминало о глубине пропасти, в которую мы рухнули. Утром встаешь — и первое, о чем думаешь: чем сегодня зубы чистить? Толченым мелом? Жевать сосновую веточку, пока она не распушится, как щетка? Или просто тряпочкой с содой протереть? Каждый решал как мог. Но ощущение дикаря, отброшенного в каменный век, не покидало. А если зуб заболит? Серьезно? Антибиотики — на вес золота, опыты по их созданию из плесени и трав пока к успеху не привели. Обезболивающее — остатки из аптечек, берегут для операций. Резать будут, конечно. Но как? Под самогон? А если ребенок? Страх перед болезнью, перед простой царапиной, которая может загноиться и убить, витал над всеми.
И главное — все уже поняли. Поняли окончательно и бесповоротно. Возврата не будет. Не будет привычного электричества, залипания в соцсетях, походов в магазин за новой рубашкой, поездок на море, звонков родным. Не будет этого мира. Навсегда. Остались только страх, гнетущая неуверенность в завтрашнем дне и это вечное, изматывающее ожидание. Ожидание новой беды. Голода. Холода. Болезни. Нападения. Или просто — конца.
— Васёк! Справа по курсу! Глянь! — Дверца в пассажирский отсек снова распахнулась. В проеме — лицо Толяна, снова возбужденное. Он протягивал тяжелый, в кожаном чехле, морской бинокль. — Вон, возле той горы-сопки! Правее! Движение!
— Что там? — Я прильнул к своему окну, щурясь. Вдали, у подножия невысокого холма, виднелась лишь рябь марева.
— Видно не очень, далековато… но что-то движется!
Взяв нагретый чужими руками бинокль, привычно подстроил окуляры под зрение. Сфокусировался на линии горизонта у подножия указанной сопки. Повел медленно вправо… И замер.
— Машины? — спросил я, не отрываясь от линз. В глазах рябило от напряжения.
— Ага. Возможно. И не только, — подтвердил Толян. — Телеги вроде есть… Видно плохо, далеко…
Я продолжал вглядываться. Расстояние было приличным, даже для такой мощной оптики. Но… да. Длинная, растянувшаяся вереница точек. Не просто точек — различимы были прямоугольники кузовов, более мелкие точки между ними. Колонна. Движущаяся. По направлению… параллельно реке. И, судя по всему, в сторону нашей станицы.
— Поближе подлетим? — Голос мой звучал чужим. — Только осторожно. Чтобы не спугнуть и самим не светиться.
— Насколько ближе? — Дядя Саша прищурился, пытаясь разглядеть то, что видел я в бинокль. — Где они вообще?
— Еще километров десять впереди, правее… — Я не отрывал глаз от бинокля. Очертания становились чуть четче. — Колонна… Машины… Повозки… В хвосте что-то крупное, типа грузовика… или большая телега с тентом.
— Торговый караван? — предположил Витёк, протиснувшийся в дверцу.
— Возможно, — ответил я автоматически. — Хотя и не факт.
— Ложимся на курс? — Дядя Саша бросил на меня взгляд. В его глазах читалась та же настороженность. Без моего приказа он уже начал плавный разворот и прибавил обороты.
— Да. Осторожно. Снижаемся? Чтобы разглядеть?
— Как скажете, командир, — кивнул он. Его руки уверенно лежали на штурвале, но напряжение в них чувствовалось. — Приготовься.
Самолет накренился, начал снижаться, описывая широкую дугу, чтобы подойти к колонне сбоку, возможно, используя солнце как прикрытие. Я вновь прижал бинокль к глазам. Изображение прыгало, плыло, но становилось все четче.
Да. Однозначно. Длинная вереница. Грузовик ГАЗ-66 с брезентовым верхом — в хвосте. Впереди — пара «Уазиков», может, «Нив». И между ними — телеги. Не простые крестьянские, а здоровенные, на грузовых колесах, с высокими бортами. В них что-то нагружено, прикрыто брезентом. Запряжены лошадьми, по две-три в каждую. Рядом с телегами и машинами шли люди. Много людей. Пешком. Не рассыпным строем, а кучно, рядом с повозками. Охрана? Но почему они идут так близко? Почему не в голове колонны? И почему их так много?
В голове загудело. Нехорошее предчувствие, холодное и липкое, сжало желудок. Это не торговый караван. Слишком медленно. Слишком много пеших. Слишком… целенаправленно. И курс… Прямо на станицу.
— Всё, дядь Саш, хватит кружить! Разворачивай аппарат! — я чуть не прилип к холодным линзам бинокля, но резко оторвался, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Не хватало ещё, чтобы нас засекли!
Главное — без паники. Логика подсказывала: в станицу мы все равно попадем раньше. Сейчас уже перевалило за полдень, солнце пекло немилосердно, бросая резкие тени. Скорость каравана, судя по вяло плетущимся лошадям и телегам, была черепашьей. Были бы машины, тогда да, стоило бы поволноваться. А этим дойти — еще добрых несколько часов, а то и больше, если река преградит путь.
