Ну а что еще делать? Самолет уверенно летит, камера снимает, фиксируя однообразный пейзаж… Лежи себе, отдыхай. Нет, конечно, понимание долга шевелилось где-то на задворках сознания: надо бы за землей наблюдать, вдруг что-то выскочит интересное — дымок, необычное движение, следы лагеря… Но тело требовало отдыха. Хоть пять минут. Прошедшие бессонные ночи, нервотрепка с саботажем, адская возня по перепроверке всего и вся — всё это навалилось тяжелой усталостью. На борту были еще люди, вот пусть они и смотрят в свои окна.
Но… увы и ах. Нет слова «не хочу», есть слово «надо». С трудом оторвав голову от подголовника, я потянулся к старенькому, потертому алюминиевому термосу. Внутри — литр крепкого травяного чая. Но не простого. С «добавочкой» — добрых двадцать грамм спиртовой настойки шиповника, «для бодрости». Горьковато-кислый, обжигающий глоток разлился теплом. Вкусно. И бодрит неплохо — травы плюс градус работают почище утреннего кофе. Шиповник… Целая кладовая здоровья. Витамина С в нем, говорят, чуть ли не в сто раз больше, чем в лимонах. Вот так-то. Раньше я никогда не задумывался о таких вещах. А сейчас пришлось. Благо, информации по травам — хоть отбавляй: от школьных учебников по биологии до здоровенных, пахнущих пылью и тайной справочников фитотерапевтов. Теоретически, можно выйти в степь, особенно весной, когда все цветет, сорвать первую попавшуюся травинку — и найти ее в книге. Если не от конкретной хвори, то как общеукрепляющее или просто ароматическую добавку. Вспомнилось, еще до всего этого бардака, читал где-то, что питерские парфюмеры создали аромат «Оренбургские степи». Тюльпаны, пыль, зной и полынь… Тюльпаны — понятно, пахнут нежно. Полынь — ее горьковатый, терпкий запах знаком каждому, кто бывал в степи, ее даже жевали иногда (говорят, глистов гоняет). Запах пыли после дождя — «петрикор» — тоже можно уловить. Но… зной? Чем он пахнет? Разве что раскаленным железом да выжженной травой? Или все-таки потом и пылью? Помню, даже искал в сети этот аромат — супруге хотел привезти сувенир, но ничего, кроме самого факта его существования, не нашел. Эх, были времена… Теперь аромат степи был вокруг меня — настоящий, без флакончиков, смешанный с выхлопными газами и машинным маслом.
— Может, спустимся пониже? — Дядя Саша повернул голову, его голос перекрывал гул винта. — Как там, на камере? Видимость нормальная?
— Пойдет… вроде… — Я наклонился к крошечному экранчику камеры, пытаясь разглядеть детали. Изображение было мелким, но четким. — Всё видно. Разрешение максимальное, потом на большом экране разберем. Высоты хватает.
— Ну, смотри… Ты штурман, тебе виднее… — Он чуть покачал штурвалом, и самолет легко, как лодка на волне, качнулся. Я машинально вцепился в поручень. — Возвращаться как будем? Прямо или… — он сделал паузу, — … может, по хребту пройдемся? Вдоль Урала?
Изначальный план был прост и безопасен: лететь над открытой степью, над ее ровной частью. Чтобы в случае чего — забарахлит мотор, закапризничает что-то — можно было сесть практически где угодно. Но логика дяди Саши была железной: если где и искать признаки жизни, следы людей — так это у воды. У больших озер, у рек, в лесу. Чистое поле сулило мало интересного.
— Можно и пройтись, — согласился я, чувствуя, как в груди защемило от смеси азарта и тревоги. — Только ты уверен, что с машиной всё… ну, ты понял? Там же рельеф другой, садиться будет некуда, если что.
Дядя Саша помолчал, прислушиваясь к работе двигателя. Потом еще раз, почти игриво, качнул штурвалом, заставив меня снова ухватиться за поручень.
— Полной уверенности, браток, в нашем деле не бывает, — сказал он наконец, глядя вперед. — Но… эту ласточку я хоть на гору посажу, хоть на воду. Не первый раз. Доверяй профессионалу!
«Ласточку?» — Едва сдержал я ухмылку. Назвать допотопный, неуклюжий кукурузник, этот «летающий сарай», ласточкой… Это было до смешного трогательно и по-своему точно. В его устах это звучало как ласковое прозвище боевого коня.
Вслух озвучивать свои мысли я, конечно, не стал. Просто кивнул:
— Ну раз посадишь… Значит, полетели.
Определившись с маршрутом, мы еще минут десять шли прежним курсом. Под крылом мелькали редкие перелески, небольшие озерца — остатки былых разливов, стада сайгаков, разбегающихся при нашем приближении, словно серые камни, скатившиеся с невидимой горы. Пейзаж был пустынным и величественным. Затем дядя Саша плавно развернул штурвал. Самолет, послушный его рукам, описал широкую дугу и лег на новый курс — вдоль невысоких, поросших редким лесом холмов, предваряющих настоящие горы.
— Васёк! Там блеснуло что-то! — В кабину, распахнув дверцу, протиснулся один из наших «пассажиров», Толян. Его лицо было возбужденным. — Вон, возле тех озер, правее! Стекло или железо! Блестит!
— Где, там? — Я автоматически уставился вниз, в указанном направлении, но увидел лишь блики солнца на воде и марево над нагретой землей.
— Развернуться? — Почти одновременно спросил дядя Саша, уже начиная закладывать вираж. Вопрос был риторическим.
