Чужие страсти полностью

— Какая разница? — Консепсьон, казалось, вновь превратилась в ту ведьму с дикими глазами, которой она была в кошмарные дни после смерти Милагрос. Она схватила Хесуса за руку и, склонившись к нему, прошипела: — Это она виновата в том, что моя дочь умерла!

Хесус не попытался высвободить свою руку. Он встретил ее взгляд с твердым спокойствием и мягко произнес:

— Да, но тебе все-таки нужно спросить себя, хотела бы этого твоя дочь.

После разговора с Хесусом она еще долго размышляла над его словами. Может быть, думала Консепсьон, в своем безумном гневе она действительно слишком поторопилась во всем обвинить сеньору? Или же вся ее вина заключалась только в том, что она была плохо проинформирована? В конце концов Консепсьон решила, что поступает правильно, расследуя этот вопрос. Ведь таким людям, как она, всю жизнь твердят, что бедняки (и это о людях, которые тяжко работают, чтобы богачи могли набивать свои карманы!) недостаточно умны и образованны, чтобы понять, как происходят подобные вещи. От них всегда ожидают, что они с улыбкой на лице будут глотать любые оправдания, приводимые лишь для того, чтобы скрыть правонарушения.

Но она не собиралась молчать. Пришло время кому-то поднять голос во имя справедливости. Справедливости не только в отношении ее дочери, но и всех бессловесных бедняков. Единственное, что продолжало угнетать Консепсьон, было сомнение, которое заронил в ее душу Хесус и которое, словно назойливый сорняк, уже успело пустить корни: мысль о том, что Милагрос, возможно, не захотела бы этого.

Впрочем, Консепсьон не могла долго сердиться на Хесуса, особенно накануне Рождества. Поэтому, когда она, выйдя из офисного здания после окончания своей смены, увидела припаркованный возле бордюра знакомый синий грузовик, ожидавший ее, — обычно после работы Консепсьон ехала домой на автобусе, — это было для нее приятным сюрпризом.

Тем не менее она сделала вид, что все еще сердится на него.

— Что ты здесь делаешь? — проворчала она, забираясь на пассажирское сиденье. — Уже поздно. Ты сейчас должен быть дома в постели, как и все остальные.

Но Хесус только сидел и улыбался.

— Рождество, — напомнил он. — Никто не должен оставаться на Рождество в одиночестве.

Рождество? Консепсьон посмотрела на светящиеся цифры часов на приборной доске и увидела, что уже действительно было за полночь: официально наступил день Рождества. Просто она задержалась с дополнительной уборкой на одном из этажей, где была вечеринка, и ей мучительно долго пришлось убирать со столов, заставленных бумажными тарелками и стаканчиками, а затем чистить пылесосом ковер, засыпанный конфетти.

— В таком случае тебе следовало бы сейчас находиться со своей семьей, — сказала она, имея в виду его братьев и сестер.

— У меня сегодня еще будет масса времени на своих родственников.

Он наклонился к ней и поцеловал в щеку. Этот поцелуй согрел ее, несмотря на то что внешне она неодобрительно хмурилась и старалась не улыбаться. Не нужно обнадеживать его, думала Консепсьон. Она останется здесь не настолько долго, чтобы их дружба могла перерасти в нечто большее, какой бы заманчивой ни казалась такая перспектива. Через пять-шесть недель у нее уже будет достаточно денег на авиабилет до Нью-Йорка — и тогда наступит время прощаться. При этой мысли она неожиданно взгрустнула.

— Я боюсь, что ты выбрал не того человека для компании, — произнесла она несколько сварливо. — Я слишком устала, чтобы праздновать, даже если это Рождество.

В зеленых отсветах приборной доски его лицо с глубокими морщинами, на котором застыло выражение притворной серьезности, выглядело почти комическим.

— Ну, это мы еще посмотрим, — загадочно сказал Хесус.

Интересно, что он задумал, подумала Консепсьон. Но Хесус по дороге домой в основном молчал, видимо решив оставить ее наедине со своими мыслями. Когда они проезжали мимо рекламного щита какого-то универмага с изображением эксцентричного, одетого в красные, отделанные мехом купальные плавки Санта-Клауса, который мчался по волнам на доске для серфинга с полным подарков мешком за спиной, она размышляла об этих странных gringos. В последнее время она часто это делала. Там, откуда приехала Консепсьон, дети утром на Рождество были счастливы получить какую-то безделушку и несколько конфет, но в этой стране, похоже, дети с каждым разом просили все больше и больше, а родители расточительно тратили огромные деньги на то, чтобы портить своих отпрысков. Она видела длинные очереди к кассам в детских магазинах и слышала даже о потасовках, которые возникали в борьбе за какую-то популярную, но дефицитную игрушку. И это больше всего поражало ее. Ей было привычно слышать, что мужчины должны сражаться за честь, любовь, в конце концов, за деньги, но чтобы за какую-то необычную штуковину на батарейках — никогда.

Консепсьон вышла из своей задумчивости, заметив, что они едут по незнакомой улице. Она обернулась к Хесусу и раздраженно спросила:

— Почему ты поехал этой дорогой? — Было поздно, и ей хотелось быстрее попасть домой, в постель.