Они встретились на Сохо-сквер. Стоял погожий и солнечный весенний денек, на клумбах зеленели только что проклюнувшиеся ростки нарциссов, а воздух был достаточно теплым, чтобы они могли расположиться со своими бутербродами прямо на траве.
– Ты хотела поговорить… – Джеймс первым развернул свой бутерброд с острым итальянским сыром и откусил большой кусок, но Кло без труда уловила в его голосе беспокойные нотки.
Сама она отчего-то вдруг растерялась и не знала, с чего начать. У нее в голове как будто звучало сразу несколько голосов, и каждый твердил свое. Один из голосов явно принадлежал Джин: он напоминал Кло, что Джеймс все еще любит Мэгги и не прочь к ней вернуться. В голосе Роба отчетливо слышались досада и недовольство Джеймсом, который был не в состоянии сделать решительный выбор в пользу одной из двух женщин. Мать Кло развивала одну из своих излюбленных теорий о мужчинах, которые кидаются в новые отношения назло законной жене. Голос Сэма выражал разочарование – он был не в восторге от того, что его сестра так низко себя ценит.
Кроме них Кло различала еще несколько голосов, и все они принадлежали, похоже, ей самой. Голос капризной, жаждущей наслаждений девочки-подростка говорил: «Эй, ты ведь так классно проводила время! Неужели ты хочешь от всего этого отказаться?» Голос, звучавший с романтической интонацией, напоминал ей о цветах, свиданиях, о страсти и сексе. Принадлежащий интеллектуалке и снобке голос сомневался, что Кло удастся когда-нибудь отыскать мужчину, с которым она сможет вести столь же интересные, исполненные тонкого юмора беседы. Ну а заплутавшая в дремучем лесу маленькая девочка боялась снова остаться одна, без помощи и поддержки.
Был еще глас судьбы, который твердил, что Кло никогда не сможет забыть Джеймса и что если она сейчас с ним порвет, то никогда больше не встретит мужчину, который подходил бы ей так же, как он.
И все же последнее слово осталось за голосом, который присоединился к общему хору сравнительно недавно. Это был голос новообретенной веры в себя, в свои силы – голос взрослой, самостоятельной женщины.
– Я уезжаю, – твердо сказала Кло.
Джеймс едва не поперхнулся бутербродом. С трудом проглотив кусок, он вопросительно уставился на нее.
– Как это?..
– В буквальном смысле. – Но по его глазам она видела, что он не верит и не понимает, и решила объяснить:
– Я действительно уезжаю. Далеко.
– В отпуск? Но ведь это, наверное, хорошо?.. Тебе давно надо отдохнуть, ты это заслужила!
Кло рассмеялась не без горечи. Она-то думала, он догадается, почувствует…
– Нет, не в отпуск. Скорее наоборот – мне придется работать даже больше, чем раньше. Для начала я должна буду изучить совершенно новый рынок, а это очень нелегкая задача.
Уголок его рта дернулся куда-то вниз.
– Я… я не понимаю!..
– Я перешла на другую работу.
– Правда? – удивился Джеймс. – Но ведь первые номера «Идеальной женщины» произвели сенсацию! Ты добилась того, чего хотела, и… Неужели ты действительно хочешь все бросить и начать работать над каким-то новым проектом? Но… но даже если так, мы же все равно будем вместе, правда? – Он даже перестал есть, и Кло это заметила.
– Нет, я буду работать над тем же самым проектом, над «Идеальной женщиной», но только не здесь, а в Нью-Йорке. Мне предложили переехать туда, чтобы организовать американское издание, которое, конечно, будет немного отличаться от английского.
– Что-о?! – Джеймс был потрясен, в этом не было никаких сомнений. Оно и понятно: в нормальных обстоятельствах ему, как одному из руководителей издательского дома, следовало быть в курсе столь важных решений.
– Я просила Ванессу ничего тебе не говорить… ни тебе, ни вообще кому-либо, – пояснила Кло. – По крайней мере, до тех пор, пока все не решится окончательно. Видишь ли… – Приближался решительный момент, и говорить ей стало труднее. Джеймс, не глядя на нее, машинально выдирал из газона травинки; сейчас он был похож на ожидающего приговора преступника. – Видишь ли, я понимаю, что это было, наверное, не совсем правильно, но… Но я просто не знала, что еще можно сделать.
– Понятно. – Он поднял голову и заглянул ей в глаза. На его лице отражались обида и растерянность – ни дать ни взять маленький мальчик, которого ни за что ни про что оставили без сладкого. Точно такой же взгляд был у него много месяцев назад – в Нью-Йорке, в гостинице, сразу после разговора с Мэгги.
И за день до того, как он признался мне, что влюблен, припомнила Кло и почувствовала, как у нее засосало под ложечкой. Господи, как же все это несправедливо!
– Прости меня, если можешь, – сказала она тихо.
– Ты… твердо решила? – Его голос был хриплым от волнения и боли.
Кло кивнула.
– А если я попрошу тебя остаться?
– Я думаю, это будет не самая хорошая идея.
Джеймс снова опустил голову.
– Это я должен просить у тебя прощения, – проговорил он глухо, и Кло вдруг поняла, что он плачет. – Я знаю, что я… – Джеймс запнулся, подыскивая слова. – …Что от меня тебе было мало прока. Я не принес тебе счастья.
– Ну что ты, что ты! Ведь и я тоже… не особенно. Зато мне было с тобой очень хорошо, правда!
