– Спорим на копейку, ты сам не знаешь, чьи это слова и почему он их сказал?
– Неважно, кто из мыслителей сказал ту или иную фразу, важно, что я запомнил ее.
– Тут я с тобой соглашусь, Костик. Правда, мы замечательные братья? С полуслова друг друга понимаем!
– Пошел ты.
– На перроне драться не будем, и не проси.
– И не собираюсь.
– Трусишь?
– Пошел ты.
– Мой брат слишком го-о-о-орд!…
– Сука ты.
– Спасибо, ёпт, мне уже доложили.
Состав был длинный. Если смотреть вдоль перрона – ни за что не увидишь ни начала, ни конца. К счастью, нужный вагон стоял напротив надземного перехода. Серолицые люди куда-то подевались, народу на перроне было мало. Вернее, его, быть может, было и много, но он равномерно распределился вдоль длиннющего состава, и поэтому казалось, что его всего ничего. Вагоны выглядели старыми, обшарпанными. Некоторые были зелеными, другие почему-то серо-синими. Под центральным окном каждого вагона висела прикрученная ржавыми болтами табличка с надписью «Москва-ГалактеГа», под старину. В пыльном окне между рамами стоял картонный квадрат с номером вагона, нарисованным маркером вручную. У соседнего вагона на коленях стоял маленький мальчик с разбитым в кровь лицом и водил по воздуху мелом. К Шилову и Духу пристроился импозантный джентльмен в кашне и сером пальто. Представился: Вернон. Улыбнулся Шилову, шутливо козырнул Духу и, узнав, что перед ним русские, немедленно предложил выпить. Например, водки. Водки у братьев не оказалось, и тогда Вернон вытащил из чемодана бутылку виски. Посмотрел вдоль перрона, заметил покалеченного мальчишку.
Пробормотал:
– Вот ублюдки… – И сразу, смачно: – Fuck!
Дух нахмурился и первым полез в вагон.
Поезд стучал по невидимым рельсам, и стук этот успокаивал Шилова, делал грядущее задание далеким и, кажется даже, не просто далеким, а отстоящим на бесконечное расстояние во времени. Хотя было уже около полудня, Шилову мерещилось, будто день никогда не закончится. Он стоял в коридоре у окна, сжимая в горячих руках стакан теплого байхового чая, и отпивал по глоточку. От чая пахло корицей и гвоздикой и еще какими-то пряностями, хотя он и просил не класть в чай ничего, кроме лимона. За окном проплывала желтая звезда в полнеба, рядом с которой вращалась красно-черная воронка. От звезды к воронке протянулся пылающий «хвост».
– В черную дыру засасывает, – сказал трагическим голосом Вернон, появляясь сбоку с точно таким же стаканом в руке. Вернон нацепил на шею белый шарф, а на нос – узкие стильные очки и выглядел каким-то героем из древности. Он смотрел на черную бездну, что глотала любые проблески света. Протуберанцы гибнущей звезды танцевали на линзах его очков.
– Грустное зрелище, – пробормотал Шилов, размышляя, на самом деле Вернон такой или просто прикидывается, пытается произвести эффект на случайных попутчиков. Может быть, этот Вернон вырвался из цепких лап будней и теперь наверстывает упущенное, веселится, как может, чтобы через две недели вернуться в свой душный офис и снова превратиться в скучного добропорядочного гражданина.
– Весьма грустное, – согласился Вернон. – Хотя с другой стороны никакое оно не грустное, а грандиозное.
– У вас отличный русский, мистер Вернон. Отдельно изучали?
– Вы уже спрашивали, господин Шилов. На этот раз отвечу по-другому: у меня способность к языкам, я их учу в свободное время.
– Хм. Разве спрашивал? Какой-то рассеянный стал в последнее время… У меня, кстати, тоже способность к языкам, но я никогда не любил их учить. Наверное, потому, что языки нужны были по работе.
– Извините, Константин, я как-то запамятовал: вам с чужаками приходится работать, верно?
– Да, – Шилов кивнул. – С инопланетянами. Хотя не только. Я – специалист по нечеловеческой логике. То есть вообще нечеловеческой, не только чужаков.
– Психолог что ли?
– Вы еще скажите астролог. Нет, конечно.
Вернон посмотрел на него с интересом:
– А существует эталон именно человеческой логики, который хранится в институте мер и весов в Швейцарии?
– Понимаете, я…
– Все понимаю, дорогой Шилов.
– Вы не дали мне договорить!
– Но это не значит, что я чего-то не понимаю, верно?
Шилов задумался.
– Ааааа!!!
Вернон и Шилов повернулись на крик одновременно, даже Дух, прилегший на полку подремать, вытянул шею. Из своей каморки высунулся седой проводник, одетый не по форме, в одни семейные трусы и майку, из-под которой выглядывал большой волосатый живот. Проводник был окутан клубами горького дыма, и, прижав потные ладони к груди, бормотал:
– Что? Уже? С других вагонов на нас идут? Атакуют нехристи?!
– Успокойтесь, никто не атакует, – сказал Шилов и обратился к Вернону: – Проверим?
– Почему бы не проверить, – пожал плечами Вернон, и в этот миг закричали снова:
– Ааааа!!! Отцепись же от меня, с-с-сволочь! – Голос был женский, хриплый как от чрезмерного курения.
Второй голос был мужской; низкий, заикающийся, пьяный в стельку голос:
– С-сама отцепись!… Я наж-жрался, мне можно…
– Но эта гадость проникает в меня!
