— Это была точно ты. Ведьмы сказали, что Замок сломала твой триггер. Снесла его к херам. Потому что ты, дескать, идеальный ключ, и, если бы не сбежала — вы втроём могли бы открыть город. Ты просто взяла и прыгнула без всякого триггера.
— Не может быть, — я, всё ещё не вполне трезвая, одетая после душа — опять! — в одежду Елены, снова схватилась за лицо и принялась тереть щёки, тщетно пытаясь прийти в себя, проснуться, очнуться, выскочить из этой тёмной и бредовой реальности в какую угодно другую.
— Это была точно ты, — повторила она. — Но прямо сейчас я тебе бы не советовала эксперименты ставить. Сейчас мы лучше такси вызовем, я тебя домой провожу. Выспишься, встретимся завтра — тогда увидим.
— Как лоб? — здесь и сейчас, в октябре, на балконе Елена приподняла подтаявший пакет, посмотрела внимательно.
— Ну, что там? — я подняла было руку к лицу и получила шлепок по пальцам:
— А ну, не трогай. Ссадина небольшая и синяк… тоже не очень большой будет… наверное. — Она ушла, судя по звукам, вернула горошек в морозилку, а взамен принесла пластырь и полотенце. Сама вытерла мне лоб и заклеила наискось, закрывая самое ободранное место.
— Лен, — позвала я.
— М? — она смотрела сверху вниз с озабоченно-недовольным выражением на прекрасном лице.
— Вот бы ты была моей сестрой, — сказала я. И тут же пожалела об этом.
Елена встала, уронила на меня полотенце и с непередаваемой интонацией ответила:
— Да боже упаси.
И ушла в комнату, оставив меня лежать на балконе, чувствовать лопатками твёрдую плитку, нагреваться на октябрьском стамбульском солнце.
Глава 44.
Октябрьские выходные всегда словно не совсем настоящие. Вот летом — летом Настя уже в пятницу придумала планы, взяла разгон и полетела прямо через утреннее сияние, дневную жару и вечернюю томную лень. Она вскакивает в семь утра просто потому, что солнце вломилось в комнату и залило её яркими, чистыми, почти слышно звучащими лучами. Варит кофе, подпевая незамысловатой бодрой попсе, несущейся из радио. Шумит вода, шумит конфорка на плите, орут воробьи на берёзе за окном, орёт малышня на детской площадке. Сашка приходит на кухню с розовым и свежим после бритья лицом, торчит взлохмаченный хохолок над высоким лбом, блестят глаза. Настя жарит гренки на сливочном масле, или блины, или заливает вчерашний рассыпчатый варёный рис подогретым молоком. После завтрака они возьмут полотенца, купальные костюмы, шляпы, крем от солнца и прочие совершенно необходимые вещи, сядут на велосипеды и поедут по ещё прохладным улицам к реке, к паромной переправе. И целый день будет занят предсказуемым, но бесконечно любимым путешествием: паром, улицы небольшого соседнего городка, дорожки огромного лесопарка, пляж на песчаной косе. Купание, бесцельное валяние с книжками, разговоры о том — о сём, виноград и персики, потом, в августе — арбузы, потом, возможно, встречи с институтскими друзьями, шашлыки, коллективные прогулки на речном трамвайчике. Иногда визиты на дружеские или родительские дачи. Потом ранняя осень — это та же компания, выезжающая по грибы, на пикник, на рыбалку.
Зимой будут лыжи и каток, родственные застолья, сессия, которая студентам кажется кошмарным сном, а преподавателям — бесконечным тягостным безвременьем, сжирающим сон и нервные клетки. Весной начинаются прогулки и возобновляются визиты на дачи…
А в октябре как будто всё ломается. Всё те же суббота и воскресенье, которые ты имеешь право потратить по своему вкусу, превращаются в один большой тягостный обман. Ты можешь выключить будильник, но всё равно проснёшься не позже восьми, таков удел стабильного устойчивого жаворонка, встающего рано утром чуть ли не с детского сада. Все твои планы так или иначе сломаются о плохую погоду и об постоянно срывающиеся договорённости. Все вокруг непременно начнут простужаться, отменять походы в кино или встречи для игры в настолку. Начнут болеть чьи-то дети, начнут названивать родители, прося съездить за тем-то или купить то-то. Всё не так, всё не то, и все бесят.
