– Блин! – сказала она. И потом добавила: – Блин.
Может ли простая девушка Юля выпить бутылку рома в одиночку? Всю бутылку? Пусть и с помощью бутылки с колой и сопровождая небольшой шоколадкой с орехами. В помощь ей пачка сигарет с ментолом и комедия «Тупой и еще тупее», идущая на компьютере без звука.
Оказалось, может. Но с трудом. И не до конца.
– Юлия! – сказал папа с порога. – Юлия, ты дома?
– Юлий – это Цезарь, папа. Можно меня звать просто Юля?
Папочка подошел ко мне, посмотрел внимательно и сказал:
– Безусловно. – А потом: – У меня к тебе один пикантный разговор.
– Может, не стоит?
– Могу говорить?
Ему нетерпелось. Я и пьяная это понимала.
– Ready – Steady – Go! – махнула рукой без флажка.
– Я кое с кем познакомился! – сказал он мне торжественно.
– Женщина?
Он искренне удивился:
– Как ты догадалась?
– Ты сияешь, как алмаз раджи, – смотреть больно!
Широко улыбающегося папу слегка покачивало. Надышался разреженным воздухом счастья.
– Она исключительная! До шестидесяти, между прочим.
– Кого-то потянуло на малолеток?
– Не пойму, Юля. Ты радуешься за меня или осуждаешь?
– Пап, ты помнишь, я говорила, что ты можешь обращаться ко мне по этим деликатным вопросам?
– Пикантным, – поправил меня папа. – Да, ты говорила.
– Так вот, забудь, что я говорила! Я не могу тебе советовать. Я не могу ничего советовать. Я вообще должна заткнуться навсегда. Заткнуться, залезть в музыкальную шкатулку, и чтобы молоточки стучали мне по голове.
Папа с трудом убрал улыбку с лица. Задумался. Когда вернулась, я всё ему рассказала.
– Ты переживаешь из-за этого ребенка?
– Бинго! – сказала я.
– Прости, а я тут о своем.
Папа погладил меня по руке. Посидели молча.
– Я умерла вместе с ним, пап. Как бы пафосно это ни звучало.
– Не говори ничего такого. Это неправильно. Ты сделала всё, что могла.
– Его жизнь была в моих руках! И я ее просрала!
Бутылка с остатками рома стояла в моих ногах. Я решила больше ее не прятать, подняла и отхлебнула из горлышка.
– Юля! Ты пьешь?!
Но пока не допила, Юля не отвечает. Будь как Юля. Юля допила и ответила:
– Нет.
– Дай сюда бутылку.
– Фиг тебе.
Папа, мой любимый папа стал твердым, как мезозойская ископаемая смола Северной Евразии:
– Бутылку сюда! Немедленно!
Я, честно сказать, опешила от такого напора и отдала ему пустую бутылку.
– Значит так, – сказал мой папочка. – Про того ребенка. Не ты решила его судьбу, а Господь Бог Вседержитель. А ты слишком много на себя взяла, Юля. Столько взяла, что унести не можешь. Поэтому сбрось с себя груз, который не унести тебе, и помоги человеку, который всё еще жив и нуждается в твоей помощи!
Зело изумилась я разумным словам своего сродника. А он, помолчав, вернулся к теме его интересующей и начал робко, словно пробуя ногой холодную воду:
– Понимаешь… Не могу решить, вести ее домой или нет?
– Ты про ту женщину?
– Ну конечно, Юля, конечно, я про нее.
– А вы сколько раз встречались?
– Два раза. Один – в кафе. Другой – в зоопарке.
Я почесала нос:
– Чего это вас в зоопарк понесло?
– Она любит птиц. Ну, как птиц, – поправился папа, – пингвинов.
– Зови, – сказала я.
– Думаешь?
– Если она пингвинов любит, у тебя точно есть шанс!
– Миша, Мишенька! Миша… – она трясла Мишу, но тот был как бревно бесчувственное. Храпел, и всё ему было по барабану. Тогда Ира ударила его по лбу ладонью. Миша открыл глаза сразу широко, словно кукла, которую ставят на ноги.
– А! Ты чего?!
– Просыпайся!
– Я уже.
– Там Ванечка, – прошептала Ира.
Интонация ему сразу не понравилась.
– Что Ванечка?
– Не дышит.
Миша резко сел.
– Чего он?
– Не дышит! Вообще! И не двигается! Я только что проверила! Миша!
Ира вцепилась в сожителя.
– Да не тряси меня, – сказал он. – Ща…
Миша слез с кровати. Ира осталась сидеть, поджав под себя ноги и грызя ногти.
– Ты видишь? Видишь!
Миша нагнулся над коляской и сказал:
– Ваня, друг. Эй.
Миша вздрогнул, потому что Ира начала плакать. Негромко вскрикивая, она повторяла:
– Он умер! Ванечка умер! Он умер…
– Заткнись ты! – рявкнул Миша.
Он еще ниже нагнулся над ребенком, и его обдало теплом маленького тела. Миша слегка погладил ребенка по голове; чужой ребенок тут же открыл глаза, потянул к нему ручки и заговорил на понятном только ему самому языке.
– Ну видишь, – сказал Миша, выныривая из коляски. – Заснул просто крепко.
Ира, соскочив с кровати, метнулась к младенцу, торопясь, вытащила его из коляски. Коляска при этом упала, Ванечка начал хныкать. Ира, покрывая младенца поцелуями, заговорила:
– Милый мой, Ванечка, хороший мой, как же я испугалась!..
– Ты коляску уронила, – сказал Миша, ставя коляску на колеса.
– А то, что ты, Ванечка, спишь в коляске уличной, это вообще не дело. Тем более она – что? Правильно, она краденая.
Миша возмутился:
– Зачем вообще ему это рассказывать?
– А затем, что ребенок должен знать правду!
– Он маленький еще такое знать!
– Ничего, в самый раз. – И она снова обратилась к ребенку. – Правда, Ванечка?
Миша тяжело опустился на край кровати:
