Прежде чем вернуться на работу, мне нужно было пережить выходные. Мы с отцом вышли погулять. Он подставил мне руку колечком и вел меня, словно к алтарю. Постоянно спрашивал, не жарко ли мне. Жарко мне стало от непривычной заботы и его неожиданной церемонности.
Мы пришли в парк, сели на лавочку. Перед этим папочка захотел подстелить мне под попу свой плащ. Отказалась категорически.
– Тебе не холодно?
– Пап, в третий раз спрашиваешь.
– Я беспокоюсь.
– Не надо. Я в полном порядке.
Сидели, болтали с огромными паузами, как в стародавние времена, когда не надо было никому никого развлекать.
Потом разговор и вовсе прекратился. Я щурилась от солнца и думала о том, что сотруднице (любимой сотруднице) олигарха Филимонова стыдно не иметь дорогущие солнцезащитные очки. Тут папа о чем-то меня спросил. Я не расслышала, попросила повторить. Он сказал негромко:
– Как ты думаешь, вон та женщина…
– Вон та?
– Что ты! – зашипел на меня отец. – Не показывай пальцем! Это неприлично!
– В плаще которая? – спросила я.
– Да, – кивнул папа. – Она ждет кого-то конкретно или просто сидит?
– Вряд ли она ждет.
– Почему ты так думаешь?
– Ну, у нее шапочка дурацкая, – сказала я. – Вряд ли она кого-то заинтересует. В смысле, женщина. Не шапочка.
– Ты полагаешь? – сказал отец задумчиво.
И тут меня осенило:
– Подожди… Ты… Она тебе нравится?!
– Тише, Юля, тише! – отец закачался всем телом на лавочке.
– Она тебе понравилась, я угадала?
Папуля ответил уклончиво:
– Ну, скажем так, она интересная. И шапочка… нормальная шапочка…
Я прямо развеселилась:
– Это же классно!
– Что именно? – спросил он.
Я уже подталкивала его локтем:
– Папа, тебе нужно к ней подойти!
– Никогда! – отец вцепился в лавку. – Тем более она читает.
Женщина в плаще и шапочке была на излете своих лучших лет. Лучшие годы ее, думаю, прошли под знаком одиночества. Ну и вкус у моего папы был отточен неважно. Однако в нем ожил мужчина, и это уже было прекрасно. Вдовец-молодец выходит на тропу войны.
– Ты плохо знаешь женщин, – сказала я папе. – Она на охоте. Смотри, глазами над книжкой зыркает. Почему ты такой несмелый? Она тебе вполне подойдет.
– Мне не кажется приличным обсуждать это с тобой.
– А с кем еще тебе это обсуждать? Мамы больше нет. Я у тебя единственный друг и союзник.
Помолчали.
– Мне неловко, – сказал папочка.
– Что неловко? Говорить об этом со мной? Или подойти к той, в шапочке?
– И то и другое.
Он был такой смешной, когда смущался, а не пытался делать из себя всезнайку и всеумейку.
– Папа, вперед! – вскричала я как можно тише. – И не сомневайся! Это путь из затхлого мира закоренелого интроверта к цветущим садам любви, радости и общения! Когда я обнимаю те-бя, папа, я утыкаюсь в панцирь! Пора его сбросить.
– Ты красиво сейчас сказала.
– Иди немедленно, – я несильно толкнула его в бок.
– Хорошо! – в словах его слышалась вся неуверенность этого мира. Однако он себя приподнял, вздохнул и отправился навстречу приключениям.
Минуты две он потоптался возле законченной феи с книжкой и вернулся с лицом в высшей степени озадаченным. Уселся на скамейку на старое место.
– Она сказала: «Уходите».
– Отказала?
Папочка кивнул:
– Сказала: «Вы мне чужой».
Я его обняла:
– Зато ты подошел!
Отец слабо улыбнулся:
– Этого не отнять.
– Ты сделал всё, что мог! Победил себя!
– Правда? – папочка оживился.
– Конечно! Ты просто молодчина!
Отец после моих слов чуть снова не бросился в объятия к Вялой Шапочке. Но я его остановила:
– Я думаю, не стоит. Это пройденный этап. Пойдем, поищем еще кого-нибудь.
И мы пошли. И солнце вышло из-за туч, и прохожие повеселели, и птицы запели громче.
Ах, если бы ворам с детьми давали скидки в магазинах, бесплатный проезд и молочную кухню, краж на улицах стало бы гораздо меньше. А так пришлось Мише действовать по проверенной схеме.
Он подкараулил на Кутузовском парня, который сначала вошел в магазин модной одежды, а после вышел из него. Парень был доходяга, без слез не взглянешь, но модный и с кожаной сумкой в руке, маленькой, как большой кошелек. В эту сумку и вцепился Миша. А парень с неожиданной силой вцепился Мише в ухо и заорал на весь проспект.
– Борсетку отпусти, сука!
– А ты ухо отпусти! – прокричал ему Миша.
– Борсетку отпустил, быро! – рычал противник.
– Отпусти ухо! – Миша чувствовал, что он готов уже отступить. И если бы парень отпустил ухо, Миша бы не стал брать борсетку, нашел бы что-то другое. Но парень с железной хваткой тянул ухо вниз, и Миша передумал сдаваться и рванул сумку на себя, но тут же почувствовал режущую боль. Вскрикнул высоко, по-женски на весь Кутузовский, сильно толкнул парня в грудь и побежал, держа сумку в правой руке, а левой рукой зажимая ухо.
– Борсетку отдай! – кричал ему вслед парень. – Ловите! Вон того! Борсетку украл!!! Полиция! Полиция!..
Я сразу услышала стон. Тихий и страшный. Он не прекращался, как тиканье часов, повторялся через равные промежутки времени. Больной ребенок в соседней комнате стонал на выдохе. Каждый выдох причинял ему боль. Сейчас я говорила с его матерью и помнила об этом всякую секунду.
