– Ребенка, да? Да у меня чуть инфаркта не было… этого… как его?..
– Миокарда, – подсказала баба Таня из-за двери.
– Не злите меня, баба Таня! – взорвался Миша. Но после он потерял силы, опустил руки плетьми и сел на кровать.
Дышал и думал, сам не понимая о чем.
Когда Ира вошла в комнату с Ванечкой на руках, Миша вполне себе мирно сказал:
– Дай мне его подержать.
– Не дам, – ответила Ира.
– Почему это?
– Потому, что он на тебя обижен.
– Ты за него-то не говори.
– Не хочет он к тебе на руки идти. – Жестокость женщин порой не знает границ. – Ты его в магазине забыл.
– Рядом с магазином, – сказал Миша тихо.
– Тем более! Да, Ванечка?
Ворованный младенец довольно улыбался. В комнату вошла баба Таня.
– Вы извините, что я без стука.
– Вы, баба Таня, сейчас головой рискуете! – Миша, сидящий на кровати, начал оживать.
Баба Таня показала Ванечке козу и сказала:
– Хотела вас на борщ фирменный позвать, но нет – так нет…
Баба Таня вышла, а Миша встал с кровати, в глазах погас огнь праведный.
– Не-не, баб Тань, погодите. Что вы там сказали?
После того триумфального появления меня к кабинету Филимонова вообще подпускать перестали. Иду по коридору – выскакивает Геныч как ошпаренный, руки расставил, как регбист в индивидуальной защите.
– Не-не-не. Проход закрыт! Закрыт, понимаешь?!
– Да я не к Сан Санычу.
– А к кому? – Геныч стоял не опуская рук.
– Прогуливаюсь просто. Делать-то все равно нечего.
– Прогуливайся в другую сторону, красавица.
Я сделала жалостливое лицо:
– Геныч, пусти.
– Кругом шагом марш! – голос есть, ума не надо.
– Передай, пожалуйста, Сан Санычу записку, – сказала я.
Записку я приготовила заранее. Написала, сложила, в конверт белый сунула и заклеила. Только что сердечко не нарисовала. Протягиваю конверт Генычу, а он говорит:
– Даже рисковать не стану. Пиши ему на электронную почту.
– Писала много раз, он не отвечает.
– Не отвечает, значит, не считает нужным, – а сам руки не отпускает. – Тут воспитательный момент. Да, момент.
– Да я уже исправилась! – говорю как можно громче. – Честное слово!
Геныч отпустил руки и придвинулся ближе. Усы его зашевелились у меня перед глазами:
– Да ты встречу с премьер-министром сорвала!
– Там был премьер-министр? – говорю. – Не заметила.
Геныч аж задохнулся от возмущения:
– Ты… Ты… малахольная! Иди отсюда! И в эту сторону вообще свои оглобли не поворачивай!
И пошла я солнцем пали́ма. Села в своей клетке для хомяков и пригорюнилась. Открыла смартфон. Принялась бездумно скролить, и тут нахожу мудрость из тех, коими набит интернет, как подушка перьями. Мудрость такая: «Любите себя» – и чего-то там дальше. И ангел нарисован, похожий на артиста Семчева. И я подумала, почему я люблю вареную сгущенку больше, чем себя? Это неправильно. Я буду любить себя! И не буду есть себя поедом.
Я встала, покинула юдоль моих скорбей, нашла в подсобном помещении ведро и швабру. Тряпка в ведре была девственно чистой. Набрала в ведро воды, засучила рукава, скатала ковровую дорожку в коридоре и принялась мыть полы. Через какое-то время из кабинетов в коридор начали выглядывать сотрудники, головы, как в игре в кроликов, которых надо стукнуть по башке деревянным молотком.
А после по свежевымытому полу подошла ко мне Диамара Михайловна, герлфренд моего отца. Включила голос-бензопилу:
– Вы что, Юля, делаете?
«На карусели катаюсь!» – Но так я, конечно, не ответила. Я сказала:
– Диамара Михайловна, я полы мою.
– Как интересно. Не знала, что это входит в ваши обязанности.
И пошла по чистому, качая центром тяжести из стороны в сторону. Нет, такая мама мне не нужна! Никому не нужна такая мама!
Работала я какое-то время в тишине и покое. Возила тряпку, как мертвую медузу, по паркетному полу. Не будучи уверенной до конца, что паркет можно мыть водой. Всё было спокойно. Но прибежал Геныч. Конь-огонь. Глаза – как плошки, усишки дыбом.
– Ты что творишь? Ты что делаешь?
– Сейчас закончу здесь и пойду туалет мыть, – отвечаю спокойно.
– Ты чего, забастовку здесь решила устроить?!
– Я работаю, Виктор Геннадиевич.
– Это твоя работа, что ли? – Геныч был такой злой, что, кажется, готов был меня ударить. Но отец не бил меня в детстве, поэтому я решила, что подобный опыт мне не повредит:
– А я работу не выбираю! И не брезгую! Какая есть, такую и делаю.
– Ну-ка, положь швабру! – Геныч подошел ближе. От него пахло чесноком.
– Руки прочь от моего рабочего инструмента.
Мы вцепились в швабру с двух сторон.
– А ну-ка, давай ее сюда! – прохрипел Геныч.
И мы начали перетягивать швабру, как в плохой комедии. Ну что я могу сказать, Геныч оказался слабее, чем мне казалось. Ко всему прочему он очень старался, даже кончик языка высунул, пыхтел, глаза свел к переносице. Короче, красавчик невероятный. И подлым оказался, швабру двигал, чтобы мне руки выкрутить, а потом как дернул, чуть руки мне не оторвал. Я даже закричала от боли. Но что таракану усатому чужая боль!
– Ха-ха, сказал, отдашь! – на морде торжество.
А я ему говорю:
– Руками тряпку возьму и помою!
– Только попробуй! Как пробка вылетишь!
– Напугал ежа голой…
