– Ваша манера, ваши повадки. С зимы двухтысячного года я перестала обманываться в людях такого сорта.
Какого я сорта, я так и не поняла. Судя по всему, не высшего.
Жестко мотивированная подобным неласковым приемом, я устроила звезде «Тракторины» первоклассные похороны. Я поставила на уши Дом кино, добилась телеграммы из администрации президента и скидки на венки.
В зале сменялись огромные черно-белые фотографии. Ротманский в своей лучшей форме. В молодости он был красавчиком.
Когда выносили гроб из Дома кино, публика хлопала, кричала «браво», гудели автомобили. Тут еще, как специально, дождь пошел, и я прослезилась. Остановилось движение, рукоплескали Брестские улицы – и Первая, и Вторая.
Однако вдова всего этого не оценила.
– Где я должна расписаться? – спросила она в офисе.
Я показала пальцем на ведомости:
– Здесь и здесь. У нас строгая отчетность. Вот ручка…
Она поставила подпись.
– Я вижу, здесь написано «фонд», – сказала она.
– Да, у нас фонд.
– А я думала, у вас тут шарашкина контора. И хорошо живет фонд на сэкономленные на похоронах деньги?
Меня словно кипятком обдало.
– Что вы имеете в виду?
– Можете не отвечать, – Ротманская смотрела на меня сверху вниз. – Это был риторический вопрос. Народного артиста похоронили, как собаку за гаражами.
– Подождите, вы же говорили, что вас всё устраивает!
– А у меня был выбор?! Вот ваша ручка. Возвращаю. У вас же строгая отчетность.
Она положила мою ручку с выражением брезгливости на лице и вышла.
А потом я плакала. Я плакала, граждане судьи. Рыдала у себя в клетушке, а перепуганный Геныч носил мне туда коробки с бумажными салфетками. На следующий день я пришла к Филимонову с докладом. Лицо опухшее, красное, движения порывистые.
– Расстроила тебя вдова? – спросил Филимонов.
– Геныч вам всё рассказал?
– Помнишь, ты меня спрашивала?
– Спрашивала? Вы о чем?
Филимонов уперся руками в спинку кресла:
– Спрашивала, зачем себя очернять? Всё просто. Чтобы ты ни делал, публика сама о тебе всё придумает, в самом лучшем виде. Вернее, в самом худшем виде. Так что лучше, если ты сам станешь распускать о себе плохие слухи. Так, по крайней мере, ты можешь их контролировать.
Филимонов еще сказал, лучше выглядеть плохим, в другое сейчас никто не верит. Что ж, подумала я, выгляжу я неважно. Значит, я на правильном пути!
Ира катила коляску по тротуару, словно не коляска это была, а таран. Миша еле поспевал за ней.
– Ира! Погоди! Да подожди ты! Ир!..
– Я с тобой не разговариваю.
– Ну, извини, – Миша на ходу развел руками.
– Вообще не хочу слышать твоих извинений!
– Я вернул деньги.
– Прекрасно, молодец. Купи себе медаль.
Пошли дальше молча.
– Как же ты меня бесишь! – сказал Миша после паузы.
– Прекрасно. Тогда чего ты здесь делаешь?
– Это и мой ребенок тоже, между прочим!
Ира резко остановилась:
– С чего это?
– Это я его украл, если ты забыла.
– Не важно, кто украл, – сказала Ира со значением. – Важно, кто воспитал.
– Важно, кто кормит!
– Кормилец нарисовался.
– Представь себе.
Ира встала перед коляской, словно защищала младенца своим телом.
– И много ты курьером заработал!
Это было очень обидно. В Мише неожиданно проснулся пролетарий-интернационалист:
– Всё своим трудом, между прочим! Вот этими вот руками! – Подумав, он добавил: – И ногами!
– Ты на работу вернулся?
– А тебе-то что? – спросил Миша.
– Вернулся или нет?
– Подожди… – Миша замер, как сурикат, вглядываясь в даль.
– Чего ждать-то? Мы на что жить будем?
– Да подожди ты! – прервал ее Миша. – Посмотри, вон там…
Ира прищурилась:
– И что там такого?
– Узнаешь?
– Кого? Не понимаю ничего!
– Цыганка! – Миша обернулся к ней, глаза – круглые, как плошки. – Та самая, у которой я Ваню украл!
«Цыганка с картами, дорога дальняя». Цыганка была без карт. Она стояла уперев руки в бока и разглядывала сумки по миллиону, выставленные за стеклом на витрине. Дизайнер собрал на витрине Эйфелеву башню и развесил на ней сумки. Пара сумок стояла у подножия башни. На стекле было написано: «Парижское настроение». Цыганке парижское настроение не передалось. Скорее, она была в настроении разбить стекло, сгрести сразу все сумки и пуститься наутек.
– Это точно она! – сказал Миша, глядя на нее со стороны.
Ира автоматически вышла вперед и прикрыла собой коляску:
– Она и она! Пошли отсюда.
– Куда? – удивился Миша. – Подожди! Я к ней подойду.
– Зачем это? – Ира нахмурилась.
– Про ребенка спросим. Интересно же, откуда он у нее взялся?
– Мне вообще не интересно, – сказала Ира. – Ванечка наш теперь, и всё. Я так себе это понимаю.
– Ну, наш, конечно. Просто надо выяснить…
– Что тебе надо выяснить? – зашипела Ира. – Ну, что?!
Миша замялся:
– Ну, прошлое его. Откуда он вообще…
– Плевать на прошлое. Надо жить настоящим.
– Ты не можешь за него решать. Это неправильно, не по-человечески.
Миша пошел к цыганке.
– Стой! Стой, я сказала! – Ира бросилась было за Мишей, но вернулась к коляске. Ей хотелось бежать от этой страшной женщины, увезти ребенка подальше, спрятать. Но бросить Мишу она тоже не могла. Воры своих не бросают. Ну, может, какие-то и бросают, но Ира была не из их числа.
