Спит, сопит ребенок Ванечка. Ночь. Окно открыто. Ира спит чутко. Просыпается то и дело, слушает ровное дыхание ребенка, понимает, что Миша не пришел еще, и снова засыпает.
Открывается входная дверь. Ира просыпается, широко открывает глаза, но щеку от подушки не отрывает. Распахивается дверь в комнату, входит Миша.
– Не спишь?
– Ты руки не помыл, – Ира приподнялась на локте.
– Помою, – Миша сел на кровать, заскрипели пружины.
– И кроссовки не снял.
Миша нагнулся, стал развязывать шнурки.
– Что случилось? – спросила Ира, воровское сердце вещун.
– Всё нормально.
– Не морочь мне голову! Я же вижу, что нет. Что случилось?
– Да там, на работе… – протянул Миша неохотно.
Ира была настойчива, и он рассказал.
Взбунтовались курьеры. Побросали велосипеды возле офиса, свалили сумки и бродили, разжигая в себе недовольство, прямо перед входом: «Месяц не платили!», «Совсем денег нет!», «Вообще оборзели вконец!», «Велосипед починить не могу!»
Широкий спектр акцентов и дефектов речи: «Штрафами задолбали! Больше часа доставляешь – штраф!», «За вежливость штраф ввели, суки-сволочи!»
«Че на улице стоим? Пошли в офис и скажем всё!»
Лица просветлели, спины выпрямились. Простая революционная мысль принесла надежду.
«Пошли! Правильно! В офис! Деньги пускай дают!»
Крики, топот ног, велосипедные звонки. Ломанулись курьеры в единственную дверь, создав серьезную пробку.
– Ты тоже пошел? – спросила Ира, садясь на кровати.
– Что я, дурак, что ли?
– Правильно. Ничего бы им не дали.
– А им и не дали, – сказал Миша. – Только уволили половину. А я деньги с заказов не стал сдавать и свалил. Сорок пять косарей.
– В смысле? Они же тебя на работе искать будут!
– Хрен найдут! Я симку поменял на мобиле. Да, запиши мой новый номер.
– Подожди. – Ира проснулась окончательно. – Ты что, уволился?
– Ну, считай, что так. Они ж денег не платят. Вот сорок пять штук себе оставил, – Миша показал деньги и широко улыбнулся.
– А чего ты такой радостный?
– А чего мне теперь – грустить, что ли?
– Значит так, – сказала Ира. – Ты завтра утром пойдешь к ним и вернешь деньги.
– Чего?
– Не «чего», а пойдешь и вернешь. Всё до копейки.
– Что? – У Миши было столько слов на это, что он не знал, какое сказать первым. – Да они – уроды, зарплату зажимают! Штрафуют за каждый чих! Они копейки жалкие у пацанов отбирают и ведут себя как мрази! Хуже ментов! Как можно честным трудом прожить честному человеку, скажи, как?! Когда все против него! Если ты своим горбом деньги зарабатываешь, на тебе все ездят! Как с этим быть?! Как выживать? Если у тебя жена не работает и ребенок еще маленький? Как его кормить?!
Закончил Миша на высокой ноте. Наступила тишина, в которой было слышно, как сопит Ванечка.
– Закончил? – спросила Ира.
– Да!
– Завтра пойдешь и вернешь деньги!
– Может, мне еще извиниться перед ними?
– Надо будет, извинишься.
– Это мне говорит человек, которого я лично за руку поймал?! – это был запрещенный прием.
– Я больше не ворую, – сказал Ира.
– Давно ли?
– С тех пор, как у нас Ванечка.
– Ага. Ворованный ребенок.
Ира задохнулась от возмущения.
– Да как ты… как ты можешь такое говорить?! Да еще так громко?!
– А ты не выпендривайся, – сказал Миша.
– Я не хочу тебя видеть, ясно! Не хочу с тобой в одной постели спать! И сексом не хочу с тобой заниматься! Какой же ты гад!
– А секс-то тут при чем? – искренне удивился Миша.
Ночью позвонил Геныч. Усатая ночная фея. Кашлянул, рассыпал лунную волшебную пыльцу и сказал в трубку:
– Алло? Ты спишь?
– Конечно, я сплю, – сказала я. – Два часа ночи.
Геныч помолчал:
– Ротманский скончался.
– Очень жаль, – сказала я. – А кто это?
Геныч очень удивился:
– Ты что, не смотрела «Тракторину»?
– Нет, – ответила я и подумала: «Почему это его так удивляет?»
– Это неправильно, – сказал Геныч. – Этот фильм тебе надо посмотреть.
– Прямо сейчас? – спросила я.
Геныч, со свойственной ему занудливостью, пустился в объяснения. Оказалось, умер народный артист, советская кинозвезда, исполнитель главной роли в черно-белом фильме фиг знает какого года, под названием «Тракторина». Фильм я смотреть не стала, а утром поехала к вдове Ротманского. Вдова была вдове моложе покойного. А тот умер в возрасте девяноста восьми лет. Вот и считайте.
Я смотрела на старинные часы, размером с входную дверь. Часы стояли в прихожей. Я смотрела на них в течение всего разговора. Это значит, что меня дальше прихожей не пустили.
– Примите мои самые искренние соболезнования, – сказала я вдове артиста Ротманского.
– Вы смотрели «Тракторину»? – спросила вдова.
Да что ж они все к этой «Тракторине» привязались?! Врать не хотелось. Особенно в такой момент. И я сказала правду. А зря.
– Вы знаете, пока нет. Но я собираюсь…
– Тогда вы вряд ли поймете душу Павла Сергеевича, – остановила меня вдова артиста.
– Я обязательно посмотрю. Обещаю.
Вдова взглянула на меня, как гордый первопроходец на гнус (совокупность кровососущих двукрылых насекомых).
– Даже если посмотрите, вы вряд ли оцените эту кинокартину.
Я едва скрывала раздражение:
– Почему вы так решили?
– Я могу быть с вами откровенной? – Ротманская понизила голос.
– Да, конечно.
