Слава – общее достояние, много от нее забирать нельзя. Милосердие и справедливость – это словно постоялый двор древних государей, там можно разок переночевать, долго жить нельзя, многие встречные будут укорять. Настоящие люди древности проходили дорогой милосердия, останавливались на ночлег у справедливости, чтобы странствовать в беспредельной пустоте, кормиться от небольшого поля, обрабатывать незаложенный огород, жить на приволье, в недеянии. От небольшого поля легко прокормиться, с незаложенного огорода не отдавать займа. Древние это называли странствиями в сборе истинного. Кто считает истинным богатство, не способен уступить жалованья; кто считает истинным славу, не способен уступить имени; кто любит власть, не способен отдать ее рукоять другому. Тот, кто держит все это в руках – дрожит; кто их отдает – страдает. Ни у кого из них нет зеркала, чтобы увидеть себя: тот, кто не прекращает, становится убийцей природного. Гнев и милость, взимание и возврат, советы и обучение, жизнь и казнь – эти восемь действий – орудия исправления. Но применять их способен лишь тот, кто следует за великими изменениями и ничему не препятствует. Поэтому и говорится: «Исправляет тот, кто действует правильно». Перед тем, чье сердце с этим не согласно, не откроются врата природы.
Конфуций встретился с Лао-цзы и заговорил о милосердии и справедливости.
– Если, провеивая мякину, засоришь глаза, – сказал Лао-цзы, – то небо и земля, все четыре страны света поменяются местами. Если искусают комары и москиты, не заснешь всю ночь. Но нет смуты большей, чем печаль о милосердии и справедливости – она возмущает мое сердце. Если бы вы старались, чтобы Поднебесная не утратила своей простоты, вы бы двигались, подражая ветру, останавливались, возвращаясь к природным свойствам. К чему же столь рьяно, будто в поисках потерянного сына, бьете во все неподвижные и переносные барабаны? Ведь лебедь бел не оттого, что каждый день купается; а ворона черна не оттого, что каждый день чернится. Простота белого и черного не сто́ит того, чтобы о ней спорить; красота имени и славы не сто́ит того, чтобы ее увеличивать. Когда источник высыхает, рыбы, поддерживая одна другую, собираются на мели и стараются дать друг другу влагу дыханием, слюной. Но лучше им забыть друг о друге в просторах рек и озер.
Повидавшись с Лао-цзы, Конфуций вернулся домой и три дня молчал.
– С чем вы, учитель, вернулись от Лао-цзы, – спросили ученики.
– Ныне в нем я увидел Дракона[127], – ответил Конфуций. – Дракон свернулся в клубок, и образовалось тело, расправился, и образовался узор, взлетал на облаке, на эфире, кормился от сил жара и холода. Я разинул рот и не мог его закрыть. Как же мне подражать Лао-цзы!
– В таком случае, – спросил Цзыгун, – не обладает ли тот человек неподвижностью Покойника и внешностью Дракона, голосом грома и молчанием пучины, не действует ли подобно небу и земле? Не удостоюсь ли и я, Сы, его увидеть? – И от имени Конфуция Цзыгун встретился с Лао-цзы.
Лао-цзы только что уселся на корточки в зале и слабым голосом промолвил:
– Годы мои уже на закате, и я ухожу. От чего вы хотите меня предостеречь?
– Почему только вы, Преждерожденный, считаете, что три царя и пять предков не были мудрыми? – спросил Цзыгун. – Ведь они управляли Поднебесной по-разному, слава же им выпала одинаковая.
– Подойди поближе, юноша, – сказал Лао-цзы. – Почему ты считаешь, что управляли по-разному?
– Высочайший передал власть Ограждающему, Ограждающий – Молодому Дракону, – сказал Цзыгун. – Молодой Дракон применял силу физическую, а Испытующий – военную. Царь Прекрасный[128] покорялся Бесчеловечному и не смел ему противиться. Царь Воинственный пошел против Бесчеловечного и не захотел ему покориться. Поэтому и говорю, что по-разному.
