– Значит, государь повторяет лишь отголоски тленных душ древних людей?
– Как смеешь ты, колесный мастер, рассуждать о книге, которую читаю я, единственный? Если есть что сказать – говори, а нечего – так умрешь!
– Я, ваш слуга, отнесся к этому как к своему делу, – ответил Маленький. – Если я работаю медленно, мне легко, но колесо получается непрочным. Если спешу, мне тяжело, а колесо не прилаживается. Когда же не спешу и не медлю, то овладеваю мастерством руками и откликаюсь сердцем. Но уста мои безмолвствуют – в этом есть какой-то секрет[115]. Я, ваш слуга, не могу в притче передать его сыну. Сын слуги также не способен воспринять его от меня, вашего слуги. Оттого-то, проработав семь десятков лет, я все еще мастерю колеса. Тем менее способны передать свое мастерство древние люди. Они мертвы, и, значит, то, что повторяет государь, лишь отголоски тленных душ древних людей.
– Вращается ли небо? Покоится ли земля? Борются ли за свое место солнце и луна? Кто-нибудь это направил? Кто-нибудь эти связи установил? Кто-нибудь от безделья их толкнул и привел в движение? Значит ли это, что их принудила скрытая пружина? Значит ли это, что они не могут сами остановить свое движение? Облака ли порождают дождь? Дождь ли порождает облака? Кто-нибудь посылает эти обильные деяния? Кто-нибудь все это подталкивает, развлекаясь от безделья? Ветер, возникнув на севере, дует то на запад, то на восток, блуждает в вышине. Это чье-либо дыхание? Кто-нибудь от безделья приводит его в волнение? Дозвольте спросить: каковы для этого причины?[116]
– Подойди! Я тебе поведаю, – ответил Колдун, Всех Призывающий[117]. – В природе существуют шесть полюсов и пять элементов. Когда предки и цари с ними считались, царил порядок; шли им наперекор, случалась беда. Когда появились из реки Ло девять начертаний[118], порядок установился совершенный, свойства обрели полноту. Предки, как зеркальное отражение, освещали все внизу, на земле. Все в Поднебесной их поддерживали. Они-то и назывались высшими предками.
Дан, главный жрец, ведавший закланием жертвенного скота в Шан, спросил Чжуанцзы, что такое милосердие.
– Милосердны тигры и волки[119], – ответил Чжуанцзы.
– Что это значит?
– Как же не милосердны, если волчица и волчата любят друг друга?
– Разрешите спросить о настоящем милосердии!
– Для настоящего милосердия не существует родственных чувств.
– Я, Дан, слышал о том, что без родства нет и любви, без любви нет у сыновей почтительности. Ведь не может быть настоящего милосердия без почтительного отношения к родителям!
– Нет, это не так, – ответил Чжуанцзы. – Настоящее милосердие высоко. О нем, конечно, не стоит и говорить исходя из сыновней почтительности. В твоих же словах сыновняя почтительность не преувеличена, а преуменьшена. Ведь отчего, подходя к Ин[120] с юга, не замечают на севере гору Миншань? Оттого, что она далека от Ин. Поэтому и говорится: уважать родителей легче, чем их любить, любить родителей легче, чем их забыть, забыть родителей легче, чем заставить родителей забыть о тебе, заставить родителей забыть о тебе легче, чем самому забыть обо всем в Поднебесной, забыть обо всем в Поднебесной легче, чем заставить всех в Поднебесной о тебе забыть. Ведь обладающий свойствами забывает про Высочайшего и Ограждающего и предается недеянию. Блага его распространяются на тьму поколений, а Поднебесная о нем и не знает. Как можно только вздыхать да твердить о милосердии, о сыновней почтительности? Ведь всем этим – почтительностью к родителям и старшим братьям, милосердием и справедливостью, преданностью и доверием, целомудрием и честностью – люди заставляют себя служить собственной добродетели, большего все это не стоит. Поэтому и говорится: «Настоящее благородство отвергает царские почести, настоящее богатство отвергает царскую сокровищницу, настоящие чаяния отвергают имя и славу». От всего этого Путь не изменяется.
Совершенный от Северных Ворот сказал Желтому Предку:
– Вы, владыка, исполняли мелодию «Восход солнца»[121] на просторах у озера Дунтин. Я стал ее слушать и сначала испугался, затем предался бездействию, под конец пришел в смятение, взволнованный, молчал и долго не мог овладеть собой.
