Повалил снег. Старкальд дремал возле очага, слушая пустословные речи Лауреда. Однако скоро учитель смекнул, чем его можно завлечь, и принялся вспоминать старинные легенды и хроники ратных походов тех времен, когда Нидьёр был совсем юн. Эти истории мальчик слушал запоем. Мало-помалу он стал интересоваться другим и уже не погружался в сон тотчас, когда дело заходило о материях божественных. Лауред даже обучил его грамоте, чертя острым камнем знаки и буквицы на почерневших от сажи стенах.
Будущий Бог где-то там. Заглядывает из звездного тумана. Следит за каждым. Настанет день, и мир возродится, узрит его истинный лик. И тем, кто помогал ему на пути к обретению нового царства, воздастся по чести! Так проповедовал и наставлял мальчика Лауред.
Жили они тем, что привечали у дороги хожий люд, просивший огня и приюта. За это им платили различной снедью, мелкой монетой, рубленым серебром, плохонькой меховой шкуркой или мерой муки.
Старик хворал, рука у него все больше отнималась и гнила. Про себя он рассказывать не любил, отмахивался — мол, заживет сама собой. Раз в несколько дней мазал ее какой-то дурно пахнущей жижей и обматывал свежей повязкой.
Так прошла зима.
Однажды весной мальчик возвращался с дневных набегов и увидал издалека, как Лауред с кем-то беседует на пороге провалившейся лестницы. Обрадовавшись новым постояльцам и предвкушая сытный ужин — странники всегда делились с ними — он помчался к их убежищу вприпрыжку, но встретил там одного только старика.
— Кто заезжал?
— Ты о чем? Никого не было, — обыденно ответил Лауред.
— Как никого? Вы же говорили с кем-то.
Старик отчего-то помедлил, повернулся к дровнику и принялся перекладывать поленья, хотя никакой надобности в этом не было. Потом выпалил, якобы вспомнив:
— А! Так ведь лесничий Штимар был!
Старкальд настороженно уставился на него, удивляясь, зачем старик врет. Штимар был здоровенным мужиком, чуть не в полтора раза выше Лауреда, а Старкальд видел кого-то совсем маленького — ростом с себя.
Мальчишка почуял неладное. Тогда он не стал допытываться, но секрет этот продолжал терзать его, и в конце концов любопытство взяло верх. В другой раз Старкальд сказал, что идет в город и вернется только к вечеру, а сам решил подкараулить где-нибудь поблизости, и не прогадал.
На его глазах старик прошел из одной части разрушенного монастыря в другую, а обратно вернулся вдвоем с тем самым человеком. Только вот человек ли это был?
Весь почернелый, тощий и ссохшийся, он едва подворачивал ноги и странно припадал к земле, точно вовсе не мог стоять прямо. Вместо слов изо рта его вырывался хрип и резкий, будто бы птичий клекот.
Порченый!
Старкальд схватился за обломок ножа и хотел было броситься на помощь, но застыл — тварь не кидалась на старика, а брела послушно, словно дворовая собака. Долго мальчишка не решался идти к очагу — боялся, что чудовище все же сожрет его благодетеля. Но вот Лауред вновь мелькнул меж поваленных колонн, живой и здоровый. Ветер донес до Старкальда нестройные возгласы и обрывки слов — старик пел. Скоро над их жилищем показался дымок.
Порченые пугали его с самого детства, но, должно быть, он родился под счастливой звездой — до сегодняшнего дня случай ни разу не сводил его так близко с чудовищами.
Холодало, солнце клонилось к закату. В животе у Старкальда сильно урчало. Собравшись с духом, он осторожно двинулся к монастырю, готовый в любой момент рвануть наутек.
Лауред кухарил один. С радушной улыбкой он встретил мальчика, но по виду его все понял. Веселье враз сошло с лица старика. Он смирился с тем, что тайна его раскрыта.
— Где он? — едва слышно промолвил Старкальд.
Он снова будто оказался чужим здесь, в обиталище, где прожил почти полгода. Сочащиеся влагой стены, угол с висевшей на костяных крючках одеждой — все источало дурной, незнакомый дух. Даже огонь словно не разгонял, а сгущал мрак.
— Ты не бойся. Он не тронет, — молвил старик, видя, как тот беспокойно озирается по сторонам. — Нет его тут.
— Кто это?
— Садись, — Лауред кивнул на замшелый пень, служивший стулом.
Мальчик молча сел.
Учитель повел рассказ, не забывая помешивать кашу и сдабривать ее солью и свежим зеленым луком, который выращивал на отшибе:
— Был у меня…ах, чума! Есть у меня сын, Фарри. Не повезло ему в юности: с коня упал и головой оземь ударился. С тех пор умом повредился и на человека перестал походить. Его ты и видел. Давно это было, тогда еще наш монастырь стоял, да времена совсем иные были. Я Фарри при себе держал, в подземье, на люди-то не пустишь — вытворял такое, что и рассказать мудрено.
Потом случились дрязги с Мантиром — это голова городской. Доход он захотел наш прикарманить, прибрать к рукам земли, мельницу, лесок, деревеньки. Набрал вольных людей, выписал мастеров, что камнеметные машины строят. Пришли они, приволокли свои метальницы. С небес полетели ядра. Всюду разрушение, погром. Стены трясутся, потолок того и гляди, на головы рухнет.
Братья уговаривали меня бежать, но разве я мог уйти? Я всю жизнь здесь, да и сын мой. Куда бы я его дел?
