Порченый скорее напоминал смирившуюся с собственной участью дворнягу, нежели злобное чудовище, готовое разорвать любого, кто осмелится подойти достаточно близко.
Старкальду стало жаль Фарри. А вот Лауреда, будто бы вовсе не смущало, в каком состоянии прозябает его сын или то, во что он превратился.
— Разве это жизнь? Я бы не хотел так жить. Мне кажется… — не договорил Старкальд, сообразив, что подобные мысли лучше держать при себе.
Лауред махнул рукой.
— Ты не думай, я все понимаю. Фарри желал бы смерти. Наверняка. Но ждать осталось недолго. Бог исцелит его. Уже совсем скоро он явится, чистый и светлый, как огонь.
Глаза его сделались яркими, он глядел на сына и блаженно улыбался.
***
С приходом дождей по дорогам, поднимая море грязных брызг, стали проноситься конные разъезды, а тракт наполнился странным людом. Вооруженные чем попало, с угрюмыми и грубыми лицами, словно обточенными тесаком, в стеганом платье, а некоторые даже в кольчугах, как стражники у сорнской ратуши — все они шли с Приречья наниматься в сварты к городскому воеводе.
— Чую я, грядет война, — задумчиво бормотал Лауред.
— С кем? — спрашивал его мальчик.
— Не равно ли нам? Ежели так, туго нам будет. Урожай погнил. Отряды, которые здесь пойдут, станут фуражироваться у местных и отбирать все, что отыщут. Лучше бы нам не светиться лишний раз. Свои знают, а другие, может, не набредут.
Но запасы провизии истощались, как и монеты, на которые они выменивал в городе снедь, а потому едва ли не каждый день начинался с того, что мальчик садился к пролому в стене монастыря, из которого открывался вид на дорогу и высматривал путников.
И тут, как гром среди ясного неба, случилось страшное — умер Фарри. Без всякой на то причины. Просто одним днем отец нашел его уже холодным.
Это вконец сокрушило старика, выбило землю у него из-под ног. И в то же время принесло облегчение. Несбыточные грезы о выздоровлении сына оставили его. Правда, вместе с ними пропал и смысл дальнейшей жизни.
Лауред похоронил его как положено на заднем дворе и навсегда стал другим. Им овладела апатия. Он почти не ел и перестал мазать пораженную руку маслом и едкими притираниями, а гниль все расползалась. При Старкальде старик стискивал зубы, подавляя страдальческий стон, всячески бодрился и показывал, что боль ему нипочем, но будучи один, он не сдерживал себя: выл, кричал и плакал, точно ребенок. Мучения выжигали его и иногда бывали столь невыносимы, что Лауред падал без сознания там, где приступ поразил его.
К лету он совсем ослабел, красноватая гниль раскидывала плети все дальше и почти добралась до плеча. Разум его стал мутиться. Речи были уже не так стройны, он часто путался в словах. Ноги еще держали старика, но каждый шаг давался с трудом. Он больше не мог выполнять никакой работы, только дремал на соломенном лежаке и изредка выходил к развилке поглядеть на догорающий закат.
Старкальд ухаживал за ним как мог: жарил лепешки, бегал за маковым цветком и хворостом, даже ходил на охоту с самодельными ловушками, давая Лауреду побыть одному — знал, это необходимо. Мальчик осознавал, что конец близок, и всерьез подумывал о том, что станет делать, когда бедняга умрет. Он слишком свыкся с жизнью в монастыре и не представлял никакой другой.
Однажды, возвратившись из города, где сбывал добытый в речке жемчуг, он не застал Лауреда в их убежище. Погода стояла жаркая, и ночи были не так холодны, но Старкальд знал, что далеко уйти старику болезнь не позволила бы.
Тем вечером, завидя дымный ручеек, к руинам монастыря пожаловали гости.
— Кто тут хозяин? Кто жгет костер? — послышался у дороги басовитый голос.
Старкальд перепугался. С Лауредом он без страха встречал всякого путника и любую, даже самую шумную компанию. Но один…
Прогромыхав сапожищами по коридору, они завалились к его очагу и принялись скидывать с себя запыленные плащи. Трое грязных, оборванных, изрыгающих брань и злословие. Вид они имели не самый свежий. С первого взгляда не понравилось ему это мужичье — уж больно смахивали на вчерашних разбойников, коих много развелось на дорогах.
— Да придет новый Бог! — тепло поприветствовал их Старкальд в надежде, что впечатление это обманчиво.
— Эй, воробушек. Где отец твой? — спросил один из них, высокий темнолицый воин со взглядом волка и шрамом, тянущимся от скулы до носа. Судя по голосистости и развязным манерам, он был у них за главного.
— Вот-вот явится, — соврал Старкальд, — за дровами пошел.
— Сколько ж тебе лет, малец? — кликнул другой, широкомордый увалень, в чей драный растянутый кафтан мог бы поместиться молодой бычок.
— Десять.
— Большой уже. И как твое имя?
Мальчик сказал. Странники не удосужились представляться, но из разговоров Старкальд понял, что лидера звали Тремм, толстяка — Дови, а третьего, плюгавого выпивоху с мутным взглядом, — Крюс.
Тремм скинул сапоги, заложил руки за голову и развалился на лежаке Лауреда.
— Есть тут речка, воробушек? Давай-ка за водой. И портянки постирай мои.
— Наши тоже!
