Наши ринулись ворота отворять, вынесли Мантиру на поклон сундуки с серебром. Они падали ниц и молили о пощаде, а я спустился в подземье и там заперся. Так всю осаду и пересидел.
Но Мантир не успокоился, пока весь монастырь не порушил. Потом поставил шульдов дом на новом месте и нагнал туда своих монахов. А к нам мародеры явились и обнесли то, что в спешке его сварты забыли прихватить. В подвал они лезть побоялись, — слышали небось, что там раньше темницы были, и в них лихо водится. А я их пугал — ревел и топал, громыхал железными решетками, тогда они уходили и долго не возвращались.
Еда у нас была — в ледниках нашлось много запасов. Вот только внизу жутко холодно даже летом — никакие шубы не спасали. В первое время я Фарри наверх выводил и костры жег, чтоб согреться, но тот настолько к темноте привык, что и дневной свет позабыл — шугался его, а уж как видел огонь, так принимался выть и буйствовать. Только в подвале успокаивался.
Так мы и зажили, дичились каждого проезжающего: и городских и странников. Но я скоро свыкся: вновь стал проводить службы для сына. Он был единственным прихожанином, который, правда, не понимал ни слова.
Лауред невесело ухмыльнулся.
— И сколько вы так живете?
— Восемь лет.
— Много, — выдохнул Старкальд.
— Много, но здесь не так плохо. Это удобное место. До Сорна ровно день пути. Время прошло, и весь город услышал, что в руинах завелся какой-то добряк, и там можно укрыться от дождя и ужасов ночи. Путники стали захаживать. Никто не спрашивал, кто я такой и откуда. Но потом кое-что произошло.
Лауред глубоко вздохнул и снял котелок с огня.
— Когда я опять вытаскивал Фарри погреться на солнышке, во двор забрались порченые. Я их заметил, только поздно было уже. Кинжал у меня имелся, да что с того? Я не воин, оборонить нас не сумел. Пока отбивался от троих, вестник поймал Фарри и пригвоздил взглядом. Я отогнал их горящей головней, но было уже поздно — сын еще до утра превратился из безумца в чудовище прямо у меня на руках. Кожа его потемнела и стала жесткой, как кора у дуба, глаза изменили цвет. Видит лицо мое и рычит, словно пес.
Я лучше многих знал, что никакого лекарства нет, но все искал: пробовал то травы, то настои, то припарки, то пиявки. Я отворял кровь, обмывал заговоренной водой, выжигал скитальцев дух жаром у огня — ничего не помогало.
Старик замолк, уставился под ноги, обутые в самодельные штиблеты из грубой ткани. Отблески пламени плясали на его изрытом морщинами лбу.
— Это он вас? — спросил мальчик, указав на больную руку.
Старкальд совсем успокоился, поверил ему. В такое нельзя не поверить.
Лауред кивнул и стал гладить руку, будто кошку.
— В тот день мне показалось, что какое-то из лекарств подействовало, ибо Фарри был сонным и каким-то апатичным. Но едва я приблизился и протянул руки, чтобы обнять, глаза его прояснились, и в них забурлила тьма. Он цапнул меня и хотел было вовсе загрызть — не дали цепи. Фарри все рвался и рвался, но кольца оказались слишком крепки, и я уполз, зажимая рану.
— Это просто рана или… — мальчик не смог подобрать нужное слово, но смысл дошел до Лауреда.
— Не бойся, это просто рана. Должно быть, в нее попала грязь, и она загноилась. Ты ведь знаешь, что от укуса порченым не становятся. Нужен вестник. Если б не мои припарки и притирания, я бы давно обнял землю, но они лишь сдерживают болезнь. Ты должен знать, что рано или поздно я помру, и ты останешься один.
Мальчик чувствовал себя взрослым, но почему-то мысль о том, что старика Лауреда скоро не станет, сильно опечалила его. За зиму он привык к нему и его бесконечным проповедям, из которых с каждым днем понимал и усваивал все больше.
Старкальд не знал собственного отца, но чувствовал, что Лауред как нельзя лучше подходит под смысл этого слова. А он сам, должно быть, заменил ему ребенка, что потерял разум.
— А можно посмотреть на него?
Лауред печально улыбнулся, схватил котелок и поманил Старкальда за собой. Он повел его по разрушенным коридорам к скрытому люку в подвал, где вот уже девятый год прозябал в кромешном мраке его несчастный, дважды проклятый богами сын.
Дышать внизу можно было только ртом, ибо запах тут стоял чудовищный: смесь испражнений, сырости, гнили и порченой скитальцевой крови.
Едва существо в углу крохотной темницы узрело свет лучины, слегка рассеивающий мрак, как блеснули льдистые глаза. Оно утробно зарычало, и у мальчика кишки закрутились узлами — человек не мог издавать такие звуки.
— Вот он, мой Фарри. Не бойся, он крепко закован. Неделю назад, если счет мой верный, ему исполнилось двадцать восемь лет.
Голос старика эхом отдавался от стен.
— Разве он ест кашу?
— Он всеядный, ест что угодно: овощи, мышей, хлеб, плохое мясо. Голод ему нипочем. Если совсем ничего нет, он впадает в сон и может обходиться без пищи целыми неделями.
Горящие глаза неотрывно следили за Лауредом, пока он накладывал в деревянную миску овсянку и пододвигал ее длинным шестом поближе к Фарри.
