— Нет! По земле ползет! Высокое, как мельница!
Следом вновь загудел в наступившей ночи гулкий колокольный звон.
Сквозь пелену сновидений донесся далекий знакомый голос. Она открыла глаза, подняла голову и подивилась тем, куда на этот раз занесла ее подружка ночь. Под ней мягким пухом расстилалась невиданного размера кровать с белоснежной простыней, на краю ее забытым горным хребтом покоились скинутое во сне одеяло и груда подушек, дутых, как грозовые тучи.
Девушка отвела плотный балдахин, затемнявший ее птичье гнездышко, и зажмурилась от непривычно яркого света, заливавшего комнату. Легкий весенний ветерок ласково трепал шелковую занавесь на окнах перед ней — таких широких, что при желании в них мог забраться и медведь. Она свесила ноги с кровати и тотчас обнаружила, что вместо шерстяных соккров на ней длинные, тонкие и тягучие хосы до самых бедер. Такой одежды у нее отродясь не было.
По мягкому ворсу ковра она подлетела к окну, но снаружи все застлал молочный туман, и дальше собственной руки ничего не было видно, только мутное солнечное пятно едва проглядывало сквозь эту белесую пелену. Она вдохнула напитанный влагой терпкий воздух и тотчас поняла, что далека от родного дома.
Какое-то время она разминала затекшие плечи и поясницу, пытаясь выловить в бушующем водовороте мыслей воспоминания о том, что с ней приключилось. Но чем глубже она погружалась в память, тем сильнее ужасалась ее разорению. Даже собственное имя вспомнила с трудом и какое-то время вертела на языке, произнося так и эдак.
«Аммия? Разве так меня называли? Хм. Вроде бы да».
Разобравшись с этим простым делом, Жердинка осмотрела покои и поразилась их богатству и аляповатости. Стены были обтянуты настоящей парчой, в одном углу возвышались тонкогорлые кувшины в рост человека, на которых пестрели разноцветные причудливые узоры, в другом — поблескивали окованные золотом сундуки. На прикроватном столике виднелось несколько резных шкатулок, полных жемчуга и самоцветов, а рядом — серебряный кубок, украшенный незнакомыми вензелями, и графин с рубиновым вином, попробовать которое она не решилась.
От массивного, чернеющего медвежьей пастью камина веяло теплом, что отгоняло сырость. Она присела возле него, поворошила угли кочергой, дунула, и лицо ее вмиг озарилось багровыми отблесками. Отчего-то ей захотелось подольше поглядеть на огонь. Пламя будто проявляло тайные знаки, от которых воспоминания ее мало-помалу слетались к нему, как мотыльки.
Таинство. Черное солнце. Палетта. Тряпичник.
Аммия помнила тот чудовищный, поглощающий все и вся рев, что пронесся над Лысым холмом, будто ураган, помнила облаченных в черное фанатиков, покорно лишивших себя жизни, дабы свершилось нечто, задуманное их госпожой. Нечто, чего Аммия разуметь была не в силах. Сама она чувствовала себя вполне здоровой: руки, ноги на месте, ничего не болит, даже накатившая в тот день головная боль оставила ее.
Двери легко поддались. Она сошла по ступеням к коридору, такому громадному, что по нему могли проехать четверо всадников в ряд, не задевая друг друга. Вокруг стояла полнейшая тишина. Все в этом великаньем дворце словно забыли об ее существовании.
По начищенному до блеска, искрящемуся камню, которого на севере не знали, озираясь, как простушка, не видавшая ничего, кроме землянки, стада овец и выпасного луга, она зашагала мимо пузатых комодов и изящных столов с витыми ножками, на которых благоухали нежностью голубоватые, будто только что сорванные цветы в хрупких стеклянных вазах. Картины и гобелены в резных рамах украшали коридор на всем протяжении, подчеркивая непозволительную, безумную, волшебную роскошь. Дивные пейзажи, портреты выряженных в невиданные одежды мужей и девиц со строгими и надменными лицами, воины, закованные в зеркальную сталь, горделивые венценосные правители, что с помоста воздевали руки над толпой — от буйства красок у Аммии зарябило в глазах.
Посреди этого радужного соцветия особняком выделялось одно написанное углем полотно, сюжет которого показался ей знакомым. Изображена на нем была укрытая призрачным облачением костлявая нескладная фигура, что держала в руках какой-то сверток, больше всего походивший на замотанное в пеленки дитя. За спиной их вдаль простиралась утопающая во мраке не то земля, не то вода, подернутая волнами. Приглядевшись, Аммия сообразила, что весь задний фон представлял собой складки их странного савана. Голову человека — она не знала, мужчина это или женщина — окружал ореол света, не затронутый углем, а лица его не было видно совсем, отчего картина производила гнетущее впечатление. Аммия никак не могла вспомнить, где раньше видела подобное.
С трудом она оторвалась от холста и двинулась дальше.
