Правая рука Феора сама выхватила короткий меч из-за пояса. Он чудом успел ткнуть перед собой в бросившегося на него мужа с седыми космами и раззявленным беззубым ртом. Тот налетел на клинок грудью до самой гарды, но страшная рана только распалила его. Он взревел и резко дернулся, отчего меч выскользнул из рук Феора. Тварь размахнулась когтистой лапой, и Феор инстинктивно прикрыл лицо локтями. По запястьям полоснуло жидким огнем. Дыхание перехватило. Феор зашипел, отскочил, но напоролся на чье-то бедро и, кувыркнувшись через него, пропахал стылую землю щекой.
Перед глазами поплыло. Совсем рядом призывно загудел большой колокол. Кто-то во все горло звал на помощь.
Феор нашарил в снегу меч и вскочил, оглянулся и неловко выставил его перед собой. Сражаться он никогда толком не умел. От резких движений колено прожгла острая боль. Феор скривился, но лишь сжал клинок крепче.
Дружинников перед воротами было уже не спасти. Их свалили наземь, и над каждым нависало полдюжины перепачканных кровью порченых, что вновь и вновь вонзали в бездыханные тела острые когти, разрывая плоть, будто бересту.
Только молодой, насмерть перепуганный безбородый сварт был еще жив и отчаянно пытался вырваться от обезумевшей твари, что вцепилась зубами ему в ногу и не хотела отпускать добычу, несмотря на то, что сама была объята буйным огнем. Не раздумывая, Феор бросился к нему, вонзил меч в шею нелюди и со всей силы рубанул наотмашь еще одного, что налетел сбоку.
Они вдвоем остались у врат против целой оравы скитальцевых прихвостней. Живые и мертвые, одурманенные запахом крови и животным страхом. Лица были темны, глаза пылали яростью. Один вдруг выскочил в передний ряд и огласил округу таким горловым клекотом, от которого сжалось в комок бешено колотящееся сердце.
«Не уйти», — придавила безнадежная мысль.
Тут раздался чей-то короткий окрик, и сверху засвистели стрелы — это опомнились дружинники из надвратной башни. Слитный залп ошеломил толпу. Твари прижимались к земле и жалобно подвывали, стараясь уберечься от рассерженных железных ос, однако нашлись и такие, которых укусы эти только распалили. С удвоенной прытью они кинулись на Феора.
Размашистыми ударами первый советник отогнал ближних, после чего потащил свободной, истекающей кровью рукой раненого в сторону, к бревенчатой сторожке, что лепилась к крепостной стене. Рядом был подъем на боевую галерею, откуда уже спешила им на подмогу воротная стража и дозорные, караулящие соседние участки стены. Лучники выстроились на ступеньках и пускали стрелы с широким наконечником одну за одной, почти не целясь.
Только затащив раненого на самый верх, Феор урвал краткий миг, чтоб отдышаться. Его била крупная дрожь. Он выглянул из-за деревянной ограды и увидал, что не все порченые оказались агрессивными: некоторые повалились наземь прямо у ворот и сжимали головы руками, другие рыдали, стоя на коленях, кто-то катался по земле и истошно вопил. Казавшаяся поначалу большой толпа быстро редела.
Немногие порченые полезли к сторожке, прочие разбежались кто куда — звероподобные фигуры их, облаченные в окровавленные тряпки, на четвереньках бросились на улицы, оглашая взбудораженный город диким визгом. Там их встречали и принимали на щиты сбиравшиеся на сигнал сварты.
От лестницы порченых наконец отбросили, и скоро дружина во главе с Феором нагнала и нанизала на копье последнего вторженца.
— Давайте к западным! — крикнул он ратникам, окинув взглядом усеянную мертвыми телами площадь перед воротами. Были там и свои: истерзанные, разорванные, истекающие кровью, и те, кого направляла скитальцева воля.
Вдали еще слышались грозные отзвуки колокольного боя.
***
Гон, позволивший незаметно скрыться Палетте, пробудил великое множество порченых. Снег сдержал их прыть, оттого, видно, так поздно они добрались до столицы. Старожилы твердили, что они ходят тайными тропами, которые ведомы только тем, у кого в глазницах застыл безмолвный мрак. Ни один из отправленных другие четверти Дома разъездов, что мог бы заранее оповестить о грядущей напасти, в Искру не вернулся.
У северных ворот тварей заметили издалека и не подпустили близко к стенам, восточную же часть города защищала лента незамерзающей речки Студеной. И только у врат, что смотрели створом на Город Тысячи Башен, разразилась настоящая бойня. Порченые нагрянули, когда внутрь въезжал длинный торговый караван, везущий зерно, вина и пряжу. Хвост его уже почти скрылся за воротной аркой, но тут у последнего фургона откуда-то родилась нелюдь. Порченые задрали лошадь, и оставшийся без тяги фургон не дал до конца запереть ворота. Немногочисленный отряд свартов поставил живой заслон и яростно защищался, пытаясь пробиться к нему, но порченые лезли в дыру и все прибывали. Скоро у стен Искры их показалось столько, что и снега стало не видно. Даже у тертых, стреляных ратников глаза полезли на лоб — никогда на скитальцев зов не откликалась такая гурьба сквернецов. Их были сотни и сотни.
