— Если любовь наша переживет то, что произошло со мной, если она переживет то, что еще может произойти, то какое же это чудесное чувство!..
На его сумрачном лице появилась грустная улыбка. Рэн молчала.
— Эти тени... Они напомнили мне о себе вчера вечером. Босмен ненавидел меня. Если бы он узнал, он раззвонил бы об этом на весь свет, а тогда — мне конец.
Энтони еще сильнее сжал руку Рэн. Как ему хотелось, чтобы она проникла в его душу, прочла, что таится там, в глубине.
— Теперь ты понимаешь? — умоляюще спросил он, с нетерпением ожидая ее ответа.
— Но эти тени? Ты не скажешь мне, что это?
Он даже не заметил, что подошел к окну, — только увидев в руках шнурок от шторы, которым он играл, постукивая по стеклу, Энтони понял это.
Он посмотрел на Рэн и отрицательно покачал головой.
— С тех пор как мы встретились тогда, на ферме, я все хотел рассказать тебе об этом, но у меня нехватало духу. Скоро ты сама все узнаешь. Но только не сейчас, не сейчас. Он опустил глаза.— Ты не возражаешь?
— Но ведь если бы ты сейчас сказал мне, я, наверно, могла бы тебе чем-то помочь?
— Нет, не могла бы. Если бы ты знала, мне кажется, это намного осложнило бы мою жизнь в предстоящие месяцы. А у меня и так хватит неприятностей. Если же я буду знать, что ты на моей стороне, это будет мне величайшей помощью и поддержкой. Если ты в меня веришь, ты все поймешь.
И хотя ответ этот не удовлетворил Рэн, что-то в тоне его голоса и в том, как он это сказал, молящее выражение его глаз заставило ее замолчать. Рэн тревожила скрытность Энтони, но она решила, что сейчас не следует допытываться.
Она встала и подошла к нему.
— Я больше не буду приставать к тебе с расспросами, — сказала она.
В глазах его стояли слезы. Он любил эту женщину за то, что в ней сочеталось все прекрасное и трогательное, все доброе и красивое, чего он жаждал в жизни.
Они сели рядом на кровать. В приливе глубокой нежности он поцеловал ее... Несколько минут оба молчали.
Потом она сказала:
— Но если дело обернется худо, что ты будешь говорить? Тебе придется как-то оправдать свой поступок, объяснить, почему ты его не пускал, не так ли? Ты не можешь сказать им, что я была с тобой?
— Нет, конечно. Но на всякий случай — в котором часу ты вернулась вчера домой?
— После трех.
— Так поздно! — Он принужденно улыбнулся.
— Да, мы довольно долго задержались в ночном ресторане. Джон все говорил и говорил со мной без конца. Жена его, повидимому, в курсе дела — она все время отправляла нас с ним танцевать. Постой-ка! А когда Босмен явился к тебе?
— Примерно в четверть второго.
Лицо ее помрачнело.
— В таком случае ничего не выйдет, — сказала она. — Если б я не пошла с этой компанией! А не могу я сказать, что была с ними только до определенного часа и потом сбежала?
Он решительно покачал головой.
— Это было бы лжесвидетельством.
— Подумаешь! Какие могут быть разговоры о лжесвидетельстве, когда надо опровергнуть ложь? Неправильно устроены все эти законы. Суд не должен принимать во внимание такие заявления, как вот это, которое сделал Босмен. К тому же окурки сигарет, которые забрала полиция, мои. И это я была у тебя. Правда, до происшествия, но все-таки была, так что мы солгали бы только относительно сроков.
— Я ни за что не позволю тебе сказать, что ты была у меня. — Он провел рукой по лбу. А если б даже и позволил, они так запутали бы тебя своими уточнениями насчет времени, что ты никогда бы из этого не вылезла.
— Но разве нельзя было бы посвятить в это дело тех, кто был со мной? Возможно...
Он задумчиво покачал головой.
— Из этого ничего бы не вышло, Рэн. Очень многие, должно быть, видели тебя там среди танцующих. Да и вообще ты, по-моему, не способна лгать. Ты человек слишком честный, и каждому было бы ясно, что ты говоришь неправду. Да я не позволю тебе даже прийти в суд и сказать, что ты была у меня до обеда. Разве можно, чтобы твое имя было замешано в этом проклятом деле? Ведь твой ревнивый муж в таком случае ни за что не даст тебе развода.
— Почему? Даже если я только скажу, что была днем у тебя и что это мои окурки лежали у тебя в пепельнице?
— Да потому, что нас станут спрашивать о наших отношениях вообще. Тебе начнут задавать вопросы о том, кто твой муж и тому подобное. В газетах будет обо всем этом написано. Нет, Рэн. Что бы ни случилось, я не допущу, чтобы твое имя фигурировало в процессе.
Он обнял ее за плечи; взгляд его скользнул по стене, где висел ее рисунок — фокстерьер, белый с черным; язык у собаки висел, уши стояли торчком, а глаза были такие живые.
— Не волнуйся, родная. В конце концов, все еще может обойтись. Генеральный прокурор ведь может признать улики недостаточными и отменить процесс.
— Ох, будем надеяться! — горячо воскликнула она.
— Мне пора. — Энтони поднялся. — Я еще должен зайти к Хартли. Одному богу известно, как я им все это расскажу.
Она встала перед ним.
— Я не согласна с тобой, что меня не стоит вмешивать в это дело. Я хочу, чтобы ты знал, Энтони: какие бы ни были у тебя неприятности, я буду на твоей стороне. Да и после — что бы с тобой ни случилось.
