Получив столь малоутешительные сведения, Энтони побрел в так называемую спальню и бросился на постель. Он лежал одетый, при свете. Ему казалось, что он пролежал так целую вечность. Он не в силах был раздеться, не в силах заснуть.
Впоследствии, оглядываясь на события этого вечера и ночи, Энтони никак не мох припомнить, не мог представить себе, что он тогда делал. Повидимому, он был совсем невменяем.
В бутылке еще оставалось немного бренди... Он поднялся с постели и принялся шагать из угла в угол. Ноги его дрожали, колени подгибались, и каждое движение доставляло мучительную боль. Энтони еще час заставил себя не подходить к телефону. А когда, наконец, он позвонил в больницу, сестра отрывисто сообщила ему, что врачи установили у больного повреждение черепа.
Энтони поставил на место теперь уже пустую бутылку из-под бренди и снова лег. Но не пролежав и пяти минут, он поднялся, вышел за портьеры, сел в кресло и попытался обдумать создавшееся положение. Он сидел с закрытыми глазами, и постепенно в его мозгу стали складываться ответы на возможные вопросы. Что он все-таки скажет завтра, если его начнут спрашивать?.. Но он был слишком утомлен, чтобы думать. В горле у него пересохло от бесчисленного множества выкуренных сигарет, голова была тяжелая, без мыслей. Он погрузился в какое-то оцепенение — не то спал, не то бодрствовал. Как долго он пребывал в таком состоянии, Энтони не знал. Он помнил только, что с трудом поднялся и разговаривал по телефону уже с другой сестрой. Эта оказалась менее нетерпеливой, чем первая. Она сообщила, что Босмен пришел в себя и сделал какое-то заявление.
Это уже лучше. Наконец-то Энтони сможет заснуть. Он разделся и лег в постель. Должно быть, он некоторое время спал, так как проснулся от телефонного звонка. Телефон звонил и звонил. Энтони сел на постели. Он не чувствовал ничего, кроме страшной усталости. Прежде чем подойти к аппарату, он заметил при слабом сероватом свете пробуждающегося зимнего дня, что было половина восьмого. Несколько мгновений он смотрел на телефон, потом взял трубку — эбонит показался ему таким холодным и черным — и медленно поднес ее к уху.
— Хэлло! — сказал он.
— Это вы, Грант? — спросил его чей-то визгливый голос.
— Да, кто это?
Это был Манро.
— Ну, как он?
— Его нет.
— Неужели умер?
— Боюсь, что да.
Ноги Энтони подкосились. Во рту у него появился какой-то терпкий привкус, точно он жевал горькие листья. Он съежился и положил руки на колени, пытаясь унять дрожь...
Утром к нему в любую минуту может приехать Стив, подумал Энтони. Рэн тоже сказала, что зайдет. Надо предотвратить их встречу. В то же время ему было крайне необходимо повидать Стива и как следует все обсудить с ним. Если бы не это известие, что Босмен за несколько часов до смерти сделал заявление, ему почти нечего было бы опасаться: просто нельзя представить себе, в чем его могли бы обвинить. А теперь надо прежде всего узнать, что сказал Босмен.
Энтони позвонил Рэн и попросил, чтобы она не приходила: его неожиданно вызвали по делу, пояснил он, они встретятся позже. Затем он отправился к доктору Манро. Доктор был очень утомлен, но настроен дружелюбно и сочувственно. Энтони узнал, что Босмен сделал свое заявление доктору Штейну в присутствии одной из сестер. Они записали все, что он говорил. Он подписал это и тут же потерял сознание. Сам Манро при этом не присутствовал, но он переписал заявление Босмена; теперь доктор вручил его Энтони.
«Я отправился на квартиру к Гранту, — говорилось в заявлении, — вскоре после полуночи, так как, по моим предположениям, у него была Джин Хартли. Я считал своим долгом, как близкий друг Джин и ее семьи, спасти девушку и раскрыть ей глаза на ее безрассудство. Она еще так молода и не искушена в жизни. Двухместный автомобиль Гранта — маленькая красная машина — стоял у дома. Дверь его квартиры оказалась незапертой. Я вошел. Он тут же появился из-за портьер. Я вежливо сказал: «Добрый вечер».
Из-за портьер раздался крик Джин — должно быть, она узнала мой голос, хоть я ее и не видел.
Как только Грант увидел меня, он схватил стул и бросился мне навстречу. Он замахнулся, целясь мне в голову, но я во-время перехватил стул. Однако он вырвал его у меня и снова замахнулся — на этот раз он попал мне в плечо. Я упал и ударился головой о что-то твердое. Больше я ничего не помню. Сам я на него не нападал».
Энтони было ясно, что́ могло повлечь за собой это заявление, если суд сочтет его достоверным. Он увидел себя на скамье подсудимых — его обвинят, очевидно, в убийстве; это его-то, защищавшего стольких людей...
Он понял также, что -показания Стива могут играть на этом процессе решающую роль. Но ведь он сказал полиции, вспомнил Энтони, что был один. И он прикусил губу. Постепенно до его сознания дошла вся глубина ожидающего его несчастья, и строки заявления заплясали у него перед глазами, сливаясь в сплошное пятно!
