Собравшиеся на небольшую демонстрацию торговцы вскоре обнаружили, что оказались в меньшинстве. К ним присоединились рабочие с фабрик, недовольные условиями труда. Они не взяли с собой ни плакатов, ни транспарантов, но тем громче звучал хор их голосов. Нисколько не желающие упускать свой шанс высказаться, на площадь начали стекаться студенты; молодым людям была не по душе политико-культурная стагнация. Когда эта пёстрая компания превратилась в полноценный митинг, а число жандармов пополнилось подкреплениями, стало ясно, что ночь не выдастся тихой.
К толпе вышел командир жандармов, полковник Хирмани. На обусловленной нейтральной полосе его встретил самопровозглашённый лидер бастующих, мясник Сурани Гафур. Седовласый жандарм, держа гордую осанку, поставленным голосом продекламировал «возможные неприятные последствия нежелательной акции» и предложил разойтись добровольно, пообещав закрыть глаза на уже свершившиеся нарушения. Мясник рассмеялся ему в лицо и ответил, что теперь ещё больше убеждён в правильности избранного пути.
Первое время на площади зиккурата царило относительное спокойствие. Жандармы стояли плотным строем, исподлобья глядя на протестующих; сами же протестующие почувствовали себя расслабленно: кто-то зажёг свечи и посвятил несколько минут молитве, другие весело переговаривались, лишь изредка отвлекаясь на скандирование. А затем раздался звук разбитого стекла, чей-то крик – и это послужило сигналом к действию.
Рабочие начали крушить скамьи и навесы. Они вооружались обломками досок и распихивали по широким карманам мелкие железки и гравий. Студенты из платков и обрывков старых рубах соорудили пращи. Долгое время дремавший гнев пробудился. В головах поселились слова уличного проповедника о равенстве и вере в ближнего. Полковник Хирмани снова попытался воззвать к разуму протестующих. В сторону жандармов полетели первые камни. Воздух наполнился свистом с одной стороны и твёрдыми командами – с другой.
Началось прощупывание обороны друг друга. Всё это напоминало игру, участники которой не решались всерьёз поранить друг друга: толчков было больше, чем ударов, камни летели на упреждение, а деревянные дубинки рассекали пустоту. Однако жандармы шаг за шагом отступали с площади на проспект, где новой жертвой ярости протестующих стали витрины и фонари.
В ответ на беспорядки по всему городу отключили электричество – свет в домах и на улицах потух, но тут же огнём вспыхнули факелы.
К середине ночи, когда протестующие вытеснили жандармов с Шегеша, лозунги о сокращении рабочего дня и об усмирении торговой инспекции постепенно сменились призывами к свержению власти. Отступление верных защитников было немедленно расценено как слабость, и вторжение в дворец президента и дом правительства перестало казаться чем-то невозможным.
– Сначала псы! – скандировали они, подразумевая Собрание. – Затем хозяин!
Бунт. Иначе всё происходящее называться уже не могло.
Несмотря на немыслимые старания, Сурани Гафур терпел поражение всякий раз, когда пытался успокоить толпу. Не желая быть обвинённым в предательстве идей восстания, он смирился. В конце концов, что как не произвол властей погубило его отца? Время для сомнений прошло. Вчера простой мясник унижался перед привередливыми клиентами; сегодня в его руках оказалось ни много, ни мало целое святое воинство, благословлённое истинным пророком.
Когда бунтовщики решили пойти приступом на президентский дворец, на их пути выстроился отряд конных жандармов. Около двух десятков человек из хвоста колонны растворились в темноте, решив не дожидаться исхода противостояния. Остальные продолжали идти вперёд, на ходу выстраиваясь в неровное подобие фаланги, но лишь за тем, чтобы конный строй за считанные минуты разбил их на мелкие отряды. Едва они попытались перегруппироваться, в дело вступили скрывавшиеся до сего момента адепты. Ослабленные заклятия сбивали с ног, наводили кошмарные видения и вызывали жгучую боль в конечностях. Всадники рысили взад-вперёд и ударами дубинок оглушали самых ретивых.
Началось бегство. За полчаса восстание было подавлено, зачинщики – схвачены.
Позже выяснилось, что при разгоне бунта погибли девушка. Её обнаружили рядом с молодым жандармом, который стоял над телом, словно каменный страж, сжимая в руке окровавленную дубинку. Его голубые глаза были подобны мутному стеклу.
Бессонница мучила Тубала несколько ночей.
Спустя два дня после подавления бунта сам полковник Хирмани вызвал его в свой кабинет. Тубал пошёл с готовностью понести заслуженное наказание. Которого не последовало. Вместо этого полковник спокойно выслушал сбивчивый доклад, сделал какие-то пометки в своём журнале и отдал распоряжение на месяц отстранить жандарма Артахшассу от службы. Тубал ушёл молча с осознанием безнаказанной несправедливости.
