Под крики беснующейся толпы Тубала поволокли по площади. Холодные светящиеся фонари проплывали на фоне ночного неба. Ногти бессильно заскребли по камням, цепляясь за острые края. Сквозь кровь, налипшую на лице, он всё ещё чувствовал запах горелой резины.
«Я освободитель Алулима!»
– За что?!
Петля соскользнула ниже, и Тубал сдавленно захрипел. Откуда-то сверху донёсся смех.
– З-ш-ш… тх-хо… – попытался выговорить он, но ничего не выходило: горло сдавило так, что не вздохнуть.
«Я же…»
Наконец, удавка резко дёрнулась – и в шее что-то хрустнуло. Над головой сомкнулась тьма.
Робко перешёптываясь, несмелыми движениями верные последователи растягивали цепи, приковавшие Пророка к месту казни, помогали сойти на землю. Многим не верилось, что они достойны коснуться его… Весь город словно застыл в безмолвии.
Куова чувствовал сильнейшее головокружение, а конечности еле слушались, но он сделал несколько шагов вперёд. Самые пылкие из учеников обступили его, поддерживая под руки. Кто-то накинул ему на плечи тёплый плащ. Он прикрыл глаза, наслаждаясь блаженным покоем. Ему не нужно было видеть, чтобы знать, что в нескольких шагах от него всё ещё стоял на коленях Абрихель, удерживаемый горожанами, – ночь изменила даже его. Низкорослый, широкоплечий багроводесятник громко плакал и молил Спасителя о прощении. Где-то в тени восторженно улыбался Иона, а Гольяс метался среди толпы, ища непослушного сына. Куова открыл глаза и увидел сотни направленных к нему взглядов. Люди, что стояли ближе всего, не выдерживали и преклоняли колени.
«Они видят…»
Целая вечность сомкнулась в одной точке, и казалось, что мир погиб и возродился заново – мерное сердцебиение раздавалось в такт дыханию земли. Он вновь потерял солнце, однако обрёл нечто иное…
Но это только начало. Учение должно продолжаться.
Усталая улыбка озарила лицо Куовы. Краем глаза он заметил вдали качающееся на фонарном столбе растерзанное тело Артахшассы, и душу охватила глубокая печаль. Погибли неудержимое упорство и верность идеалам… Но что сделано, то сделано – жертва принесена. Куова поднял руки и вытянул их вперёд. Поверх голов прокатилось проникновенное аханье.
«Да… теперь они готовы».
– Братья, сёстры! – провозгласил он, и шум в толпе моментально стих. – Божественная воля спасла меня, чтобы я сказал вам! Спаситель желает, чтобы ваша мечта исполнилась!
Он смотрел в блестящие от слёз глаза, на измождённых ожиданием людей… Ладони поднялись ещё выше, точно разгорающееся пламя.
– Они говорили, что огонь очищает от скверны и лжи! Значит, так тому и быть. Спаситель желает, чтобы вы взяли власть в свои руки! Несите священный огонь, как знамя, – и вы всё получите!
Куова перешёл почти на шёпот, но каждый услышал его первый завет:
– Да запылают костры!
Неприятности всегда являются, когда их ждут меньше всего. Светловолосый человек средних лет, одетый в бежевый костюм-тройку, появился перед Уршанаби Немешиасом и преградил ему путь. Появившись совершенно внезапно, застал его врасплох.
– Сударь Уршанаби? – уточнил он дружелюбным, но твёрдым тоном. – Надеюсь, вы никуда не спешите. На пару слов буквально.
Уршанаби вздрогнул, его взгляд заскользил по светло-серым стенам придорожных зданий в поисках спасительного прохода. Безрезультатно.
Человек в костюме засунул руку за отворот пиджака и спустя миг явил на обозрение позолоченный значок в форме щита. На нём красовалась рельефная голова быка.
– Комиссар Фабрис, полиция Зефироса. – Теперь в голосе звучали нотки предостережения. – Всего лишь несколько вопросов, сударь. Обычная процедура для иностранцев.
– Я совсем недавно здесь, – несмотря на растущее беспокойство, на чистом фларелонском сказал Уршанаби. – Я совершил что-то дурное?
Ему тут же стало неловко за свои слова и чувство, будто он беспризорный мальчишка, пойманный на краже конфеты, вынужденный оправдываться за мелкий проступок. Поэтому он не стал противиться безальтернативному предложению проехаться в полицейский участок. Комиссар вёл себя подчёркнуто доброжелательно, так что он начал сомневаться, что ему грозит нечто серьёзное. Возможно, и правда – обычная процедура. Однако подозрения не спешили покидать его разум.
– Я чту законы, – стоял на своём Уршанаби, когда они прошли по извилистому коридору и оказались в просторном кабинете. – Господин комиссар…
– Курсант Никалет! – выглянув в коридор, позвал комиссар. – По поводу того дела.
– Если я могу… – собирался продолжить Уршанаби, но умолк, когда в комнату вошёл курсант. Молодой человек в бледно-голубой униформе, прижимая к груди толстую тетрадь с авторучкой, бегло осмотрел помещение; его светлые глаза словно подмечали какие-то важные детали. Для своего возраста он был даже слишком серьёзен и присобран.
– Добрый день, сударь, – сказал курсант на удивление живым и звонким голосом. – А вы сударь Уршанаби? Человек из Кашадфана, к которому у нас есть некоторые вопросы.
– Отвечу на что смогу, – отозвался кашадфанец с дрогнувшей улыбкой. – Мне нечего скрывать…
Комиссар откашлялся в кулак и устроился за широким письменным столом. Почесал пальцем висок.
