– Я думаю, – ответил Уршанаби, пытаясь казаться спокойным, – что людям намеренно развязали руки. Важно было показать, что старый мир рушится, а значит и его законы и порядки больше ничего не значат. – Он помолчал. – Волею судьбы я оказался на востоке страны, когда об этом стало известно. Я видел страх на лицах людей. В глазах тех, кто не утратил рассудок, читались одни и те же вопросы. Как подобное могло произойти? Что нам делать теперь?
Курсант прекратил расчерчивать лист тетради линиями и искоса взглянул на Уршанаби.
– Худой порядок лучше доброй разрухи, – сказал он, чуть прищурившись. – Я так слышал. И знаю историю: когда в государстве воцаряется хаос, сколь бы не был плох предыдущий правитель, у него находится немало сторонников. Как минимум, сторонников времён, что были при нём.
– Конечно, – кивнул Уршанаби, ненадолго усомнившись, стоит ли ему продолжать. – Страх неизвестности пересилил страх смерти. Так что в сторонниках недостатка не было.
Ровно в полдень на городской площади Дур-Казреша собрались несколько сотен солдат-добровольцев, изнурённых длительными маршами из разных городов и военных лагерей. Зафран, сжимая в пальцах карабин и кутаясь в плащ от промозглого ветра, разглядел поверх голов офицера в элегантной оливковой форме, украшенной золотыми эполетами. Наряд, осанка и подкрученные старомодные усы выдавали в нём выходца из аристократии.
– Верные защитники Кашадфана!
В ответ над шеренгами прокатился нестройный гул приветствия.
– На сердце каждого из нас – тяжёлая боль, – провозгласил командующий, остановившись и повернувшись лицом к строю. – Наш президент и вся его семья жестоко убиты в собственном доме. Алулим стал оплотом кровожадности и невежества!
За спиной послышался опасливый шёпот. Офицер двинулся вдоль строя и, заложив укрытые белыми перчатками руки за спину, продолжил:
– Но здесь, на неосквернённых кострами ненависти землях, всё иначе! Да, настал час испытаний. Кто-то оказался слаб, отринул то, чему учили отцы, о чём пели матери; поддался лживым посулам. Но не вы! Ибо ведомо вам, что такое честь, верность народу и правителю, благословлённому Богиней. Когда я смотрю на вас, господа, моё сердце переполняется гордостью и надеждой!
Прижав к себе винтовку, Зафран стал озираться. Хотя офицер и казался недосягаемым, словно вершина храмовой башни, его речь, несмотря на высокопарность, звучала искренне, увлекала за собой, однако другие солдаты восприняли её неоднозначно. Прямо перед Зафраном стоял Камъяр, хмурый седеющий ветеран, служивший с ним в одном лагере, и тихо сыпал нелестной бранью. Слева дрожал и постанывал то ли от страха, то ли от холода новобранец Жальдиз.
Командующий развернулся к солдатам, развёл руки в стороны.
– Вы гневаетесь! – воскликнул он. – Равно как и я, равно как и я.
В шеренгах снова зашептались: одни поминали недобрым словом Пророка и его последователей, другие – свергнутое и бросившее всех на произвол судьбы правительство. Зафран не знал, кому сочувствует больше.
– Нам неоткуда ждать подмоги. – Командующий рассёк ладонью воздух, точно саблей. – Враг не станет нас щадить! Поэтому будьте сильными! Будьте бдительными! Будьте надёжной опорой Кашадфана.
Добровольцы обеспокоенно загудели. Честность офицера обеспокоила Зафрана, но в то же время приятно поразила и заставила проникнуться симпатией. Даже ворчливый Камъяр приумолк; сейчас он стоял, уперев приклад винтовки в брусчатку, а свободной рукой теребил седые кончики усов. Жальдиз же наоборот принялся неразборчиво бормотать и хлюпать носом, то и дело повторяя про ошибки, семью и глупую смерть.
Где-то вдалеке затрубил рог.
– Обернитесь: позади нас нет ничего, кроме Казрешского разлома! – воскликнул офицер. – Впереди – наша родная земля. Земля, которая рассчитывает на нас. Слышите, господа, как она зовёт нас? Я не герой. Не прославленный полководец. Но мой долг, как верного сына, – откликнуться на зов! Здесь…
Его слова потонули в грохоте прибывшего в Дур-Казреш поезда. Оставалось лишь гадать, были ли то припасы для добровольцев или новый поток бегущих от кровавой революции Пророка. Совсем скоро шум утих.
– Офицеры и солдаты кашадфанской армии! – обратился командующий со всем своим пылом. – Перед богами, Спасителем и зурами я клянусь в верности Республике! Обещаю, ведя вас к войне и к миру, не оставить вас в забытьи и все тяготы разделить с вами. Вместе мы встанем плечом к плечу, господа!
Зафран обернулся. В глазах многих добровольцев читалось если и не желание ринуться с места в бой, навстречу славе, то, безусловно, готовность принять реальность и защитить то, что ещё можно было защитить. Кому-то же, по-видимому, до конца жизни придётся нести на плечах груз сомнений.
– Ишь ты, – пробурчал Камъяр, сплёвывая, – благородный!..
– Спаситель, защити нас, – дрожащими губами повторял молитву Жальдиз.
Спаситель? Зафран задумался, насколько уместно поминать Спасителя сейчас, когда именем Его прикрывается лжец и манипулятор. Мир сделался слишком сложным.
