Погода резко портится, поэтому весь следующий день мы бродим по Кале, заходя в музеи и кинотеатры. Надеяться на улучшение бесполезно, непогода захватила весь север Франции. Серое, низкое небо нагоняет тоску, такое ощущение, что наступила осень. Даже чайки – и те пропали.
К счастью, к концу дня нам удается найти комнату в частном доме – просторном и полном кошек, – на который мы наткнулись почти случайно. Каждому свое; мне нужен долгий сон, нужно ворочаться, храпеть и смотреть передачу «Охота и рыбалка», если я хочу заснуть поскорее.
Мы обедаем у себя блюдами, купленными в китайском ресторане, а как только я остаюсь одна, то сразу звоню Элиотту, чтобы рассказать ему, чем мы занимались. Он изнывал от нетерпения, бедняжка, – я не говорила с ним два дня. Как личность незрелая, я испытываю извращенное удовольствие: оказывается, у бога «Тур де Франс» недостаточно влияния, чтобы со мной тягаться.
Вот так-то!
Что касается запланированной поездки к клиенту, то ее он отложил на две недели.
Мы разговариваем добрый час, потом я падаю в объятия Морфея – не ворочаюсь, не храплю и даже не нуждаюсь в «Охоте и рыбалке».
Так заканчивается день.
Проснувшись в наш предпоследний день, мы решаем поехать в Дюнкерк: я сроду там не бывала, и Фран тоже. Взбесившийся климат и здесь говорит свое слово – погода сегодня отличная. Нам же лучше, чего еще желать, но какой же свирепый здесь ветер! У местных рогоносцев, наверное, все рога сносит к чертовой матери.
Сначала мы немного крутимся в центре города. Он маленький, чистый, скромный и удобный. Все в пределах досягаемости – рестораны, магазины, паркинги, музеи, исторические памятники и… чайки. Первое наблюдение: Дюнкерк мне нравится, он совершенно очарователен, несмотря на то, что был почти полностью разрушен во время Второй мировой войны.
Ближе к полудню мы позволяем себе неслыханную роскошь – автобусную экскурсию по городу. Мы отправляемся на нее в компании английских туристов, которые не позволяют гиду пропустить ни одного исторического объекта, желая получить о каждом подробное представление на языке Шекспира. И мы не пропускаем ничего: ни колокольню, ни ратушу, ни исторический порт, ни стоящий в нем на якоре трехмачтовый корабль, ни церковь Св. Элигия, ни военное кладбище, ни курорт Мало-ле-Бен, ни квартал Розенделя… Поскольку группа у нас немного чокнутая, то после этого они бросаются осматривать промышленный порт, но решают все-таки пропустить посещение центральной атомной электростанции «Электрисите де Франс» – чтоб уж совсем не сходить с ума.
Когда к трем часам дня мы возвращаемся, я просто умираю с голоду, – до такой степени, что если Фран решит за неимением лучшего купить огромный бургер, истекающий сыром, то я пойду с ней без разговоров. Но в конце концов, несмотря на поздний час, для нас отыскивается свободный столик в кафе. Пока мы ждем заказанные блюда, хозяин приносит в качестве закуски к вину тарелку поджаренных тостов с солью и перцем и маленький керамический горшочек, наполненный чем-то непонятным, но очень похожим на санду[49].
– Это жир? – спрашиваю я у Фран.
Мы обе втыкаем в содержимое горшочка ножи. Оно мягкое, с атласным блеском.
– Думаю, да, – отвечает она. – Похож на тот, что кладут в рийет[50].
– Я правильно поняла, люди здесь едят жир, намазанный на хлеб? С аперитивом?
– Да, но не просто так, а с солью и перцем.
Безумие… Хотелось бы мне сейчас услышать мать – она бы наверняка сказала: «А я тебя предупреждала, что на Севере холодно! Люди здесь запасают жировую прослойку заранее».
– Но чей это жир? – настаиваю я.
– Чаечий. Разве ты не видела, сколько их здесь? Местные, наверное, уже и не знают, что с ними делать.
Полный бред… Я достаю телефон и начинаю поиск.
Оказывается, эта субстанция, на сто процентов состоящая из жиров, называется «смут». Чистый свиной жир без мяса. Фу.
Фран не поддается унынию и безмятежно делает себе маленький бутерброд. Немного жира на тост, соли, перца, и р-р-раз! – она уже хрустит.
Приподнимаю брови и жду ее вердикта.
– Ну и как?
– Вкусно!
Я скептик, поэтому решаю проверить сама.
Снова немного жира, немного перца, немного соли, и хоп! Я осторожно впиваюсь в тост зубами.
– Ну, как тебе?
– Жирно.
«Жир – это жизнь![51]» – запеваем мы одновременно и улыбаемся.
